Книга Любовь или расчёт, страница 21 – Мари Лав

Он отломил кусочек, размахнулся и бросил далеко в пруд. Утки рванули к угощению, поднимая брызги. Митя захлопал в ладоши и загудел — своим «ы-ы-ы!», что означало высшую степень восторга.

— Ещё! — сказал он. Чётко, внятно. Первое слово, которое Антон от него услышал.

Олеся замерла. Антон тоже.

— Он сказал «ещё», — прошептала Олеся.

— Я слышал, — кивнул Антон.

Митя, не понимая важности момента, требовательно протянул руку к пакету с хлебом. Антон дал ему ещё кусочек, помог бросить. Утки снова рванули. Митя завизжал от счастья.

— Он никогда не говорил «ещё» при чужих, — сказала Олеся, вытирая глаза. — Он вообще не говорит при чужих. Только при мне и маме.

— Значит, я уже не чужой, — ответил Антон. И почувствовал, как у самого защипало в горле.

После уток они качались на качелях. Деревянные, старые, скрипучие — они стояли в дальнем конце парка, под огромным дубом. Антон посадил Митю себе на колени и начал раскачиваться. Медленно, плавно. Мальчик сначала напрягся, вцепился в его руку, но потом расслабился, откинулся на грудь Антону и зажмурился от удовольствия.

— Высоко? — спросил Антон.

Митя мотнул головой — нет, не высоко. Ещё. Выше.

Олеся сидела на соседних качелях, смотрела на них и чувствовала, как её сердце переполняется чем-то огромным, что не помещается в груди. Она боялась этому чувству давать имя. Но имя было.

Любовь.

Не та, первая, слепая, от отца Мити — которая оказалась фальшивкой. Другая. Спокойная, уверенная, мужская. Которая не обещает золотых гор, а просто приходит вечером с продуктами, чинит краны, катает её сына на качелях и говорит: «Ребёнок — это счастье».

— Ты чего задумалась? — спросил Антон, заметив, что она смотрит в пустоту.

— Так, — ответила Олеся. — Думаю, как же я тебя люблю.

Слова вырвались сами. Она не планировала их говорить — не сейчас, не в парке, не при Мите. Но они вырвались — и повисли в золотом осеннем воздухе, такие же настоящие, как падающие листья.

Антон перестал качаться. Посмотрел на неё — долго, внимательно, так, что она смутилась и отвела глаза.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он просто. — И Митю. Обоих.

Олеся заплакала. Снова. Но теперь — в который раз за эти дни — слезы были сладкими. Она спрыгнула с качелей, подошла к ним, обняла сразу обоих — Антона и сына. Митя, не понимая, что происходит, но чувствуя мамино тепло, заулыбался и ткнулся носом в её щеку.

Так они и сидели втроём на старых деревянных качелях под огромным дубом — мужчина, женщина и ребёнок. Семья, которой ещё не дали официального статуса, но которая уже была настоящей. Больше, чем просто бумажки из ЗАГСа. Больше, чем обещания.

— Пойдёмте домой, — сказала наконец Олеся. — Холодает.

— Пойдёмте, — согласился Антон. Он взял Митю на руки, Олеся прижалась к его плечу, и они пошли по аллее, усыпанной золотыми листьями.

Митя что-то гулил, показывал пальцем на пролетающих голубей. Олеся улыбалась сквозь слёзы. Антон шёл и думал о том, что три месяца назад он сидел в своей стерильной квартире, листал ленту новостей и думал, что жизнь — это графики, отчёты и предсказуемость.

А оказалось — жизнь это вот. Мокрая скамейка под фонарём. Девушка с зонтом. Маленький мальчик, который сказал «ещё». И качели под дубом, на которых можно качаться бесконечно.

«А счастья лишним не бывает», — повторил он про себя и улыбнулся.