Книга Стужа, страница 38 – Даха Тараторина

О том, что, едва дневное светило повернет коло^[34] года к теплу, Стужа воротится домой, колдун старался не думать. О том, как он попытается ее удержать, – тем паче.

* * *

Стужа распахнула глаза до срамного поздно. А что бы и не поспать? Под окном не ругались соседки, в клети не пробовал голос петух, не бранилась мачеха, мол, лежебока нашлась. Сизый лес, что должен был стать последним пристанищем невезучей девки, вдруг домом оказался. И все-то в нем было ладно! Перина мягка, свежевыпавший снег чист, синицы, любопытно заглядывающие в окно, сыты, а синий пламень в печи хоть и не грел, но освещал комнатушку добрым светом.

Девка потянулась, села и мигом покраснела, вспомнив, что творилось минувшей ночью. Будь рядом колдун, она бы со стыда сгорела! Но Мороз, по обыкновению, покинул избу до рассвета.

— Ох, что будет… – пролепетала девка.

Нанушка вот с женихом намиловалась до того, что чрево отяжелело. Уж не выйдет ли так, что Стужа и сама…

Она откинула одеяло и подскочила к зеркалу, на ходу подтягивая спущенную с плеч рубаху. Поглядела с одной стороны, с другой, поворотилась… Нет, живот не округлился. Да и с чего бы? Но Людота, раз потискав славницу, возвращался снова и снова. Верно, Морозу тоже мало будет. Как долго прожил он в Сизом лесу один? И чего будет ждать, когда вернется на закате? Румянец стек со щек на шею, а там и на грудь, а Стужа поняла страшное: ей не бежать прочь от развратника хочется, а приблизить вечер неймется.

От волнения день не ладился. Валились из рук плошки, спорил, не желая создавать снедь, волшебный ларец, а к обеду и вовсе прямо с потолка на свежевыметенный пол повалил град. Да как повалил! Не посыпался мелкой крупкой, а прямо-таки камнями падал! Разбились в черепки плошки на полке, поджал лапки и забился в угол ларец. Сама Стужа взвизгнула и, подобрав подол, вспрыгнула на постель, но и та уже покрылась ледяными бусинами. Градины рождались из черного марева, зависшего под потолком, и никак не заканчивались. Они катились за шиворот и били по лбу, одна угодила в глаз.

— Все Морозу скажу! – пригрозила Стужа невидимому врагу, схватила тулупчик и, пряча голову, бросилась наружу.

Если в доме воцарилась непогода, то вне его, напротив, было чудо как хорошо. Дневное светило висело высоко над лесом и высветлило поляну до слепящей белизны. Оттого гуще и темнее казались тени под мохнатыми лапами елей, что окружали двор, но на них Стужа не глядела. Она смотрела на небосвод, такой чистый и ясный, что глазам делалось больно, а по щекам катились слезы. Хотелось смеяться, плясать, как минувшей ночью плясали нечистики. В Смородине, родной и знакомой до последнего гвоздя, никогда не бывало такой чистоты. Тележными колесами дороги извечно перемалывало в кашу изо льда и грязи, запахи хлева и перегноя мешались с ароматами стряпни и мокрой шерсти, снег подле изб покрывался копотью и помоями. В Сизом лесу же снег всегда оставался нетронутым, ровно невеста перед тем, как разула суженого.

Стужа плотнее запахнула тулуп. Сегодня она разует Мороза. Но, как бы то ни было, он никогда не станет таким мужем, каковыми становятся парни из деревни. Ласка не обратится грубостью, а нежные слова не сменятся бранью. Белоснежный убор невесты никогда не уступит застиранному платку мужатой бабы, как красота Сизого леса не уступает талой весенней затхлости. Стужа глубоко, сладко вдохнула и сказала сама себе: