Онлайн книга «Змеелов»
|
Змеелов стиснул зубы. – Нет… Но будет. – Он запрокинул голову и закричал так громко, как только мог. Впалая грудь отозвалась резью. – Где ты?!! Ты слышишь меня, верно?! Ты везде на этом острове, пропитанном Безлюдьем! Услышь же меня и прими последнюю жертву! Я сам назначил цену, когда купил у тебя колдовство, пусть так же будет и теперь. Забери всю мою силу. Руки вспыхнули зелёным огнём. Змеелов поднял их к глазам, задержав лишь на запылали, а после приложил к векам пылающие ладони. – Забери всю мою силу и имя! Верни мне сердце! Запахло горелым мясом. – Нет! Ирга вскрикнула и кинулась к колдуну, силясь отнять его руки от лица. Отражение её осталось на месте. – Остановись! Тот, кто больше не звался Змееловом, выдавил: – Я смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь. Ирге почудилось, что и она тоже ослепла: всё погрузилось в кромешную тьму, а следом засияло ярко-ярко. Свет сочился из груди колдуна, подсвечивал рёбра и тонкую кожу, покрытую шрамами. Свет исходил от красного, как раскалённый уголь, сердца. Эпилог Шесть лет спустя Змейка была заглядение! Аспидная, с золотыми лентами по угольной чешуе. И длиннющая, каких поискать! Чешуйки её переливались на редком в такую пору солнце. Весна едва содрала белое мясо с сырых костей Лихобора, а зима, скаля гниющие желтоватые зубы, отползла в болотистые овраги, но воздух уже пах не морозом, а тёплой сыростью. А теперь ещё и Дневное светило растолкало неповоротливые тучи, дабы пробудившиеся после спячки полозы и гады, утопницы и лесовчата, да и сами яровчане наконец погрелись в его пшеничных лучах. Весенело… Соколок гадюки не боялся ни сколечки, но мимо скользнул бочком: не спугнуть бы, не обидеть. Оставил влажные следы босых ног на крыльце, потянул тяжёлую пока для мальца дверь. — Ирга! В избе стоял тёплый и ласковый дух печева – поворот года к лету встречали в каждом дворе. Хозяюшка трудилась в кухне: пироги следовало начинить мелко порубленными требушками с жареным луком. Богатое лакомство после нескольких месяцев на опостылевшей рыбе! Некогда соседи в шутку прозвали рыжуху перестарком. Ещё величали иначе – кукошонком. Нынче же язык бы не повернулся сказать дурное про эдакую красавицу. Округлившаяся, румяная, испачкавшаяся в муке, Ирга ходила степенно, а двигалась неспешно – мешал обтянутый понёвой живот. Когда-то она посмеивалась над ятровой, мол, переваливается, аки утка, с ноги на ногу. И на – сама оказалась на месте Звенигласки. Какой уж теперь перестарок! Самая что ни на есть молодуха! Хотя, сказать по правде, маленько всё же Ирга скучала по своему прозванию. Быть может потому, что к кукушонку то и дело наведывалась гостья? — А что это за лялечка? Не узнаю! Чья? – привычно пошутила рыжуха, раскрывая объятия. Не дожидаясь, пока тётка повернётся да неуклюже приблизится, Соколок сам прошлёпал к столу, вскарабкался на лавку, скорей отщипнул кусок от вспухшего теста – ажно из кубышки высунулось, приманивает! – и покорно подставил чело для поцелуя. — Я уже не лялечка, – чинно ответствовал он, торопясь проглотить лакомство. Ирга пригладила упрямо встопорщившиеся пшеничные вихры – в мать, коснулась губами темени. — И как же величать тебя прикажешь, братучадушко? — Сокол Васильевич, – ответствовал малец, важно надувая щёки. – А коли угостишь чем, ещё и добрую весть скажу! |