Книга Цена дыхания, страница 1 – Людмила Вовченко

Амелия Дайер ненавидела слово «чудо».

Обычно его произносили те, кто сначала три часа мешал работать, потом пять минут рыдал у стены, потом требовал гарантий, а в конце, когда ребёнок всё-таки начинал орать на весь родзал, складывал руки на груди и благоговейно шептал:

— Это чудо.

Нет, дорогие мои. Это не чудо.

Это сорок восемь часов без сна. Это спина, налитая свинцом. Это глаза, в которых песок скребёт по роговице. Это чужая кровь под ногтями, мокрый ворот халата, кофе из автомата, похожий на тёплый асфальт после дождя, и внутренний голос, который уже не просит, а матерно требует: «Амелия, сядь, пока не рухнула».

Но Амелия не садилась.

Она стояла у реанимационного стола, склонившись над крошечным телом, таким синим, что у неё внутри всё сжалось в холодный ком.

— Ну давай, — сказала она тихо. — Давай, мой хороший. Не начинай знакомство с миром с хамства. Тут и без тебя хватает невоспитанных.

Медсестра Инга, стоявшая рядом, даже не подняла бровь. За пятнадцать лет совместных дежурств она привыкла: если Амелия начинает разговаривать с новорождённым как с упрямым пенсионером в очереди к терапевту — значит, всё плохо.

За стеклом родильного бокса метались тени. Где-то плакала женщина. Где-то ругался анестезиолог. Аппарат пищал с мерзким, тонким, настойчивым звуком, от которого хотелось выдернуть провод не из стены, а прямо из вселенной.

— Сатурация? — спросила Амелия.

— Падает, — ответила Инга.

— Спасибо, я обожаю хорошие новости. Особенно когда они приходят строем и бьют меня табуреткой по голове.

Её голос был сухой, хриплый, но руки не дрожали.

Руки у Амелии вообще никогда не дрожали в работе. Потом — да. Потом, когда всё заканчивалось, когда ребёнок начинал дышать или уже не начинал, когда мать переводили в палату, когда родные благодарили или обвиняли, когда в коридоре можно было прижаться лбом к холодной стене и закрыть глаза на десять секунд, — тогда руки могли предательски затрястись.

Но не сейчас.

Сейчас она была собрана до последнего нерва.

Белый свет ламп бил по лицу. В воздухе стоял густой запах антисептика, крови, тёплого пластика, лекарства и человеческого страха. Пол был влажный, на металлической стойке дребезжала упаковка, халат лип к спине. За окном уже серело утро, хотя Амелия не помнила, когда закончилась предыдущая ночь и началась эта.

— Ещё раз, — сказала она.

Инга подала всё без лишних слов.

Маленькая грудная клетка едва заметно поднялась. Потом снова провалилась в тишину.

Амелия стиснула зубы.

— Нет, милый. Так мы не договаривались. Я сюда не для красоты пришла. Хотя, конечно, жаль. Красота у меня сегодня особенно выразительная: мешки под глазами, волосы как у ведьмы после налоговой проверки и характер как у голодной гиены.

— Характер у тебя всегда такой, — пробормотала Инга.

— Не льсти мне. Сегодня я добрая.

В углу кто-то нервно всхлипнул. Молодой врач-ординатор, бледный, высокий, с лицом человека, который только что понял, что учебники писали садисты и оптимисты.

Амелия даже не повернула головы.

— Если сейчас упадёте в обморок, — сказала она ему, — я лично поставлю вас в угол, а потом заставлю писать объяснительную ребёнку. На тему: «Почему я решил быть мебелью в ответственный момент».

— Я не…

— Вот и чудесно. Тогда стойте и учитесь. Молчать тоже полезный навык. Особенно для врача.