Книга Смерть на Кикладах, страница 106 – Сергей Изуграфов

Смолев не поверил глазам, несколько раз моргнул, – но тень не исчезла. Она оказалась старым садовником, Христосом. В руке он держал большой кривой нож для обрезки деревьев. Алекс совершенно пришел в себя и покачал головой. Живыми брать гадов! Старый десантник понял, убрал нож и показал Алексу свои пустые руки, как уже показывал их раньше. Передвигаясь совершенно бесшумно, аккуратно ступая по каменному полу босыми ногами, он встал за печью и дождался, когда французы с канистрами пройдут в метре от него.

Алекс не видел схватки, но, судя по всему, она была скоротечной. Два коротких резких удара – и два обмякших тела опустились на пол, аккуратно придерживаемые старым садовником. Он вернулся к потайной двери и кому-то что-то сказал. Вслед за ним из тайного хода выбрались те самые сыроделы, Лука и Луиджи.

Алекс уже перестал чему-либо удивляться.

Лука легко поднял на руки Димитроса, тот тихо застонал.

Живой! – с облегчением подумал Смолев.

Луиджи взял обоих уголовников, стиснув их так, что они не смогли бы и пошевелиться, – и фермеры со своей ношей скрылись в черной дыре потайного хода.

Христос снова достал кривой нож, разрезал толстые пластиковые хомуты на руках и ногах у Алекса и жестом пригласил его за собой. Алекс отрицательно покачал головой, указав пальцем наверх, где было слышно, как Жан-Пьер Мартен, не церемонясь, двигает кровати и роется в шкафу.

Смолев поднял с пола свой пистолет, достал из носка второй магазин с патронами и быстрым движением загнал его на место.

Христос посмотрел ему в глаза, видимо, что-то увидел в них, кивнул и, так же бесшумно ступая, пошел к двери. У самой двери он оглянулся, ткнул кривым коричневым пальцем в потолок, красноречиво чиркнул им себя по горлу: «Оторви ему башку, парень!» – и скрылся за дверью.

Алекс кивнул и сел на стул, лицом к лестнице. Теперь спешить некуда, подумал он.

«Ад и рай – в небесах», – утверждают ханжи.

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и рай – не круги во дворце мирозданья,

Ад и рай – это две половины души!

Омар Хайям, «Рубайи»

Жан-Пьер Мартен, нищий писец-подмастерье с улицы Мариво, хорошо запомнил тот день, когда он стал круглым сиротой. В тот безветренный майский полдень тысяча четыреста четырнадцатого года светило яркое солнце, и от подсыхающих сточных канав в воздух поднималось едкое зловоние, от которого было трудно дышать. Особенно смердело в районе парижских скотобоен на правом берегу Сены.

Еще не был принят королевский эдикт, по которому мясники были обязаны вывозить отходы своего ремесла за город, и пока они просто-напросто выбрасывали в канавы и на мостовую кости, жилы, обрезки и ненужную требуху. В мясных кучах рылись разжиревшие собаки и свиньи, бегали толстые крысы, роем звенели мясные мухи.

Таким он и запомнит этот день на всю жизнь, таким он и отложится у него в памяти, словно впечатавшись глубоко в его плоть, как клеймо, что раскаленным металлическим тавром выжигает палач на телах своих жертв – резкой смердящей вонью, от которой перехватывает горло, головокружением и острой болью в сердце от нахлынувших на него безысходной тоски и отчаяния. И всякий раз, вспоминая об этом дне, несмотря на бессчетное количество прожитых им лет, его горло будет сдавливать судорожный спазм, от которого нет спасения, как от веревки палача.