Книга Узник, страница 61 – Максим Мацель

Но тогда непонятно, зачем Бергману было убивать Анжея. Ведь если Анжей нашел нечто опасное для его хозяина, то это имело отношение именно к генералу Шатенфельду. Бумажка с литерой «М», зажатая в руке Анжея, явно свидетельствовала об этом, потому как вырезали ее на спине именно генерала, а не кого-нибудь еще!

Вот и приплыли туда, откуда начали. Круг замкнулся. Получается, что все зайцы пока сами по себе и гнаться надо за всеми сразу. Тяжелые думы Стаса были прерваны Захаром.

— Петербург, Станислав! Куда править?

— Езжай на Английскую набережную!

Не доехав какую-нибудь сотню шагов до начала набережной, Захар остановил экипаж.

— Просчитал вас, ваше благородие, ваш советник-то. Гляньте-ка, кажись, за нами.

Их окружил небольшой отряд гусар. Офицер, не спешиваясь, подъехал к вышедшему из кареты Стасу.

— Станислав Булат, у меня приказ проводить вас в Петропавловскую крепость. Прошу вас сдать оружие!

В этот раз, очевидно, советник не шутил. Стаса поместили в самую настоящую тюремную камеру в подвале одного из бастионов. Несмотря на конец мая и жаркую погоду, кирпичные стены каземата оставались влажными. Свет попадал в узкое стрельчатое окошко лишь на закате. Конвой молча приносил дважды в день какое-то пойло, которое сам караульный называл вологой. Вечером к миске похлебки добавлялся еще и ломоть ржаного хлеба. Так прошло два дня. Утром третьего конвойный принес удобный мягкий стул и удалился. Спустя полчаса дверь снова отворилась, и в камеру пожаловал Репнин. В руках советник держал рапорт, написанный Стасом накануне, с отчетом о своем путешествии.

— Доброе утро, Михайло Иванович! – поздоровался Стас.

— Вот что, шляхтич, воздержимся от любезностей. Мне от одного твоего вида хуже, чем от горькой редьки, – ответил Репнин, устраиваясь на стуле.

— Не пойму, Михайло Иванович.

— Не поймешь, гаденыш! Ты меня уже совсем за дурня держишь? Думаешь, я хоть слову поверю в этой филькиной грамоте? – Советник помахал отчетом Стаса.

— Так ведь Иван же со мной неотлучно все время был. Кабы я соврал, он легко заметил бы.

— Послушай, шляхтич! Я смотрю, ты по-хорошему разговаривать не намерен. Я что же, не понимаю, по-твоему, что этого осла, молокососа ты вокруг пальца обвел? То ты при нем по-немецки говоришь, то с офицером заперся один на один, то у короля уединился. Сказал этому дуболому, что сам хотел, а он и радешенек бумагу твоими байками марать.

— Что ж, по-твоему, Михайло Иванович, мне Ваньку надо было за ручку с собой при короле водить? И просить Понятовского помедленней свои мысли излагать, да еще и на русском, чтобы тот записывать успевал? Ты его и к Оль… Жеребцовой-то посылать не захотел, а к королю, выходит, можно?

— Что у дядьки в Минске делали? – вдруг резко спросил советник.

— Отдохнули с дороги, перекусили. Припасов нам дядя в дорогу собрал. Ты ведь нам, Михайло Иванович, скудную сумму-то отпустил. Едва хватило.

Репнин позеленел от злости, но сдержался.

— Почему назад к королю повернули? Что тебе такого дядька сказал?

— Ничего не сказал! Где дядька мой, а где король? Не мог я воротиться, не исполнив поручения. Вот и повернул на Гродно. Я думал, похвалу заслужу. Такие письма важные от короля доставил, что государыне, что Костюшко.

— Почему же он тебя второй раз взашей не выгнал? Почему принял?