Книга Моя единственная религия: Грех для Верховного, страница 22 – Аматариэль Джулианна Кортес

Его взгляд скользнул по моему лицу — по измазанным золой щекам, по растрепанным волосам, по искусанным губам, на которых запеклась кровь. И на мгновение, на одну крошечную, немыслимую долю секунды, в этой чернильной тьме его глаз промелькнуло нечто, похожее на... голод.

Меня пробила дрожь, не имеющая ничего общего со страхом перед грозой. Воздух между нами искрил густого напряжения. Запах моей скрытой тьмы и его сломленного света смешались воедино, отравляя нас обоих.

Мои губы задрожали. Я издала жалкий, прерывистый всхлип, пытаясь вырвать руки из его стального захвата, играя роль обезумевшей от ужаса немой служанки до самого конца. Слезы, на этот раз абсолютно настоящие, брызнули из глаз.

Этот звук словно отрезвил его.

Цзян Хаоян резко, будто обжегшись, разжал пальцы.

Он отшатнулся назад так быстро, словно я ударила его клинком. Его лицо исказила гримаса невыносимого отвращения, но отвращения не ко мне, а к самому себе.

Мужчина смотрел на свои руки, которые только что с такой грубостью вжимали меня в стеллаж, затем на разорванный край своего одеяния, где все еще виднелась часть его обнаженной груди. Груди, которая только что тяжело вздымалась от совсем не праведных эмоций.

В библиотеке воцарилась тишина, прерываемая лишь шумом дождя за закрытыми ставнями.

Верховный Жрец судорожно сомкнул края разорванной ткани, пряча плоть. Его спина снова стала идеально прямой, но плечи были неестественно напряжены. Глаза стремительно светлели, возвращая свой ледяной, пустой блеск, но на дне радужки все еще тлел пепел того безумия, что прорвалось наружу мгновение назад.

Он не произнес ни слова обвинения, не стал проверять мою ци, просто отвернулся от меня, словно от прокаженной.

— Убирайся, — его голос был хриплым, надломленным. — Чтобы я больше никогда не видел тебя в своем присутствии. Убирайся отсюда.

Он не стал дожидаться, пока я подчинюсь. Цзян Хаоян стремительным шагом покинул нижний ярус библиотеки, растворившись в полумраке лестницы, ведущей наверх.

Я медленно сползла по деревянному стеллажу на пол, заваленный свитками. Мои руки дрожали так сильно, что я не могла их сжать. Запястья покрылись багровыми синяками в форме его идеальных длинных пальцев. В правой руке я все еще сжимала оторванный кусок лунного шелка, пропитанный запахом сандала.

Снаружи бушевала гроза, но настоящий шторм только что начался внутри Храма Белого Лотоса.

POV Цзян Хаоян

Дождь смывал следы на белых ступенях, но он не мог смыть то, что осталось на моей коже.

Я шел к Павильону Одинокой Луны, не раскрывая духовного зонта. Ледяные струи хлестали по лицу, пропитывали насквозь многослойные одежды, но этот холод казался ничтожным по сравнению с тем всепоглощающим, чужеродным жаром, который пульсировал в моей груди. Там, где ткань парадного халата была разорвана, ветер касался обнаженной плоти. И каждое дуновение напоминало мне о ее пальцах.

Грязных, дрожащих, отчаянных.

Я сжал челюсти так крепко, что во рту появился солоноватый привкус. Мой шаг, обычно размеренный и легкий, как скольжение облака, сейчас был тяжелым. Я почти бежал. Бежал от жалкой, искалеченной девки, не имеющей даже крупицы духовной силы. Бежал от самого себя.

Переступив порог своих покоев, я небрежным жестом руки захлопнул тяжелые створки дверей и активировал все защитные барьеры Павильона. Дюжина золотых рун вспыхнула на стенах, отрезая меня от внешнего мира, от звуков грозы, от чужого присутствия. Но это не принесло облегчения. Тишина, которая десятилетиями была моим верным союзником, теперь казалась враждебной. Она давила на уши, заставляя вслушиваться в бешено стучащее сердце.