Книга Драконова Академия. Книга 6, страница 73 – Марина Эльденберт

Когда она вошла, Берроуз стоял с непроницаемым выражением лица перед портретом и рассматривал его. Маме тогда было примерно столько же, сколько ей сейчас, а еще они были очень похожи, поэтому Амильена совершенно не удивилась комментарию:

— Любите увековечивать себя в картинах?

— Это мама, — ответила она и спокойно прошла к дивану. — Она умерла.

Он обернулся, и его ноздри дрогнули. Как раз в тот момент, когда Амильена изящно опустилась между подушек и поправила разошедшиеся полы халата без малейшего жеманства.

— Я не хотел…

— Ой, да бросьте, — она махнула рукой. — Вы пришли сюда, чтобы меня уничтожить, не останавливайтесь на достигнутом. В конце концов, чем еще гордиться мужчине?

— Мы были на ты, — его лицо стало жестким. — Или я ошибаюсь?

— Были, — пожала плечами она. — Но мне проще общаться на вы с тем, кого вы из себя представляете.

— И кого я из себя представляю, позвольте узнать?

Позволить узнать не получилось, потому что открылась дверь: горничная принесла поднос с ранхом и джмергом. Ранх — для нее, Амильена терпеть не могла эту горечь, чем бы она ни была приправлена. А вот Берроуз предпочитал джмерг, за время их знакомства она успела это выучить. Это, и много чего еще.

Пока он буравил ее взглядом, а горничная расставляла все с подноса на столик, Амильена смотрела на мать. Со стороны казалось, что ее жизнь была безоблачной: брак с любимым мужчиной, любимая дочь. Но что там скрывалось за этим фасадом, уже никто не расскажет. Возможно, все действительно было именно так, отец ее безумно любил.

И красивая гостиная, выглядящая так, будто мама только что отсюда вышла — тому подтверждение. Обивка здесь была в сиреневых тонах, все подлокотники, дверные ручки или узоры — в серебро. Мама не любила позолоту. Длинные портьеры тоже были словно сотканы из серебра. Платье, в котором она была на портрете — светло-сиреневое, на контрасте с огненным цветом ее волос оттеняющее светлую кожу.

Горничная вышла, передышка закончилась.

— Итак? — Амильена посмотрела на него. — Я к вам вышла, надеюсь, это смягчит последствия.

Он поморщился:

— Как еще мне было заставить тебя выйти?

— Я бы вышла в академию через три дня. Или я уже уволена?

— Вы… ты не уволена, — резко произнес он, — но у нас вряд ли получилось бы поговорить начистоту в академии.

Она пожала плечами и взяла чашку, куда горничная уже предусмотрительно налила ранх.

Берроуз приблизился и опустился рядом с ней на диван.

— Прекращай строить из себя жертву, Амильена. Тебе не идет.

— Вам никогда не говорили, что злить женщину с кипятком в руках не стоит? — Она приподняла брови. — Предположим, у меня сейчас случайно дрогнет рука. Да, у нас с вами отличное исцеление, но неприятные моменты вам все равно обеспечены.

— Это угроза?

— Не все же вам мне угрожать.

Он снова поморщился.

— Я вышел из себя. Тогда, на пикнике.

— Правда? Как по мне, вы были вполне в себе.

— Ты хоть что-то ко мне чувствовала?

Она чуть не выронила чашку, но отразилось это исключительно в том, что та звякнула о блюдце чересчур громко. Амильена вернула ее на столик во избежание, потому что слова про кипяток могли стать пророческими.

— Что? — переспросила она, и ей захотелось прочистить горло, потому что голос сел.

— Вот и я спрашиваю — что? — Он смотрел на нее в упор. — Или это все с самого начала и до конца было игрой для Ведомства?