Книга Целительница для бывшего мужа-дракона, страница 96 – Майкл Скофилд

— А сейчас?

Я посмотрела на его руку на одеяле. На сильные пальцы, ставшие худее за время болезни. На старые шрамы у костяшек.

— Сейчас я чувствую выбор.

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Я не буду просить, чтобы ты выбрала меня.

Горло сжалось.

— Хорошо.

— Но если однажды выберешь лечить меня как человека, а не как долг...

— Каэл.

Он остановился.

Не потому, что я оборвала.

Потому что услышал границу.

— Спите, — сказала я.

— Да.

Он закрыл глаза.

Я сидела еще немного, пока его дыхание не стало ровным.

Потом встала, взяла травник Мелиссы и вышла в кухню.

Нужно было готовить новый лечебный план.

Не через брак.

Не через жертву.

Через мой дар, который наконец перестал шептать под чужой печатью.

И впервые за три года я почувствовала не только боль от прошлого.

Я почувствовала силу.

Свою.

Не подаренную.

Не возвращенную.

Не разрешенную.

Мою.

Утро началось не с крика.

Слишком часто беда приходит тихо, как человек, который знает дорогу в дом.

Я проснулась на кухонной лавке под старым одеялом Грейна. Под головой вместо подушки был свернутый плащ Дориана, пахнущий морозом, дымом и дорогим мылом. Спина затекла, шея болела, а правая рука будто принадлежала не мне, а кому-то, кто всю ночь держал ее в холодной воде.

В печи тлели угли. На столе стояла кружка с уже остывшим отваром и тарелка с двумя пирожками. Один был надкушен.

Я приподнялась и уставилась на тарелку.

— Это не я, — сказал Грейн из угла.

Он сидел у окна с ножом и крошил сухой корень на ровные кусочки.

— Я еще ничего не сказала.

— У тебя лицо обвинителя.

— Один пирожок надкушен.

— Это кот.

Я посмотрела на рыжего кота у печи. Тот лениво открыл один глаз, зевнул и отвернулся с видом существа, которое выше человеческих судов.

— Кот не ест капусту.

— Этот ест. У нас теперь дом необычный. Дракон в комнате, лорды у забора, кот с капустой. Не придирайся.

Я села окончательно и потерла лицо здоровой рукой.

Вчерашний круг у мертвого леса вспоминался не сном, а ощущением под кожей. Печать больше не тянула дар вниз. В руке оставалась боль, но она стала ясной, обычной, почти честной. Как после ожога или глубокого пореза. Боль, которую можно лечить, а не расшифровывать.

Я развернула бинт.

Бледная линия вокруг запястья никуда не исчезла. Три белые точки у пульса тоже. Они выглядели не как украшение и не как клеймо. Скорее как след от двери, которую выбили изнутри.

— Страшно? — спросил Грейн.

— Уже меньше.

— Врешь лучше, чем вчера.

— Значит, выздоравливаю.

Он хмыкнул.

— Твой дракон спит.

— Он не мой.

— Знаю. Поэтому и говорю, чтобы злилась. Так ты быстрее просыпаешься.

Я взяла кружку и сделала глоток. Отвар был холодный и горький. Идеально подходил к утру.

— Нерис?

— У него. Сидит как сторожевая птица. Ночью жар не поднимался. Дышал ровно. Один раз спросил, где ты.

Я замерла.

Грейн даже не поднял глаз.

— Я сказал: там, где не надо мешать.

— Спасибо.

— Не благодари. Я еще добавил, что если он встанет, я ударю его кочергой.

— Это было лишнее.

— Это было профилактическое.

Я почти улыбнулась.

И тут в дверь постучали.

Не местные.

У наших стучали иначе: быстро, привычно, иногда ногой, если руки заняты корзинами, ведрами или чужими детьми. Этот стук был вежливым. Ровным. Три удара, пауза, еще два. Человек за дверью не просил открыть. Он сообщал, что пришел.