Книга Змеелов. Гадючий остров, страница 71 – Даха Тараторина

Не вода обжигала ему горло, не она камнем давила на грудь. А вина. Тому не страшно потонуть в омуте, кто денно и нощно захлебывается собственной яростью. Ярость слепила его. Но ярость – советчик паршивый, и тогда Змеелов закрыл глаза. Утопницы тут же впились кто в руку, кто в колено, вода окрасилась рудой. Но зато слепец прозрел!

С закрытыми глазами он видел их настоящими – комьями голода и одиночества, льнущими к теплу. Одни тянулись к колдуну, другие – к колдовке.

Ирга горела пламенем посреди черного озера. Без всяких заклятий – ярче и сильнее, чем ладони Змеелова. И как он сразу не почуял ее?! Он встрепенулся, с усилием загреб густеющую воду.

Обыкновенно в Срединных землях время мерили ударами сердца, но сердце у колдуна не билось, и само время во владениях утопниц текло иначе. Казалось, он плыл вечность, раз за разом содрогаясь, но оставаясь на месте. Он плыл, а она умирала. Когда Змеелов, искусанный, израненный, оказался наконец с Иргой рядом, он прильнул к ее губам, словно сам нуждался в воздухе из чужих легких. Колдовство хлынуло изо рта в рот, Ирга открыла глаза, а зеленый безлюдский пламень на ладонях Змеелова вспыхнул так ярко, что мертвянки шарахнулись прочь, подобно крысам в опустевшем овине.

Ирга обвила его шею, и вместе они поднялись на поверхность. Лишь убаюканная озером лодка осталась мертвянкам на потеху, и те не преминули накинуться на нее. Мелкие острые зубы скребли по дереву, оставляя глубокие борозды, и, пока колдун с колдовкой доплыли до берега, от суденышка не осталось ничего.

Едва откашлявшись, Ирга выругалась.

— Обратно-то как добираться будем?! – перво-наперво спросила она.

Змеелов похлопал ее по спине, помогая выбить воду из легких. Фыркнул, скрывая обиду:

— Вот тебе и благодарность!

Девка же все негодовала: лодку упустить в Гадючьем Яре – стыдобища! Примерно такая же, как попасться на уловку мертвянок и вовремя не заткнуть уши. Бывалые-то рыбаки знай рыбу удят, пока подводные девки песни горланят! Воску в уши сунул и только следи, чтобы в стаи не собирались да слишком близко не подплывали. А коли какая настырная попалась, то можно и веслом по хребтине… Эх!

Ирга деловито отжала сначала одну косу, опосля вторую. На колдуна она старалась не глядеть. Наверняка ведь насмехаться будет! Откуда бы ей знать, что Змеелов и сам страху натерпелся, а что сидит весь такой суровый, так то лишь личина, как та, что натянули на себя мертвянки. Рыжуха вытерла нос мокрым рукавом и рявкнула:

— Спасибо!

— Это ты на меня кричишь?

— Это я тебя благодарю! Спасибо, понял?!

Змеелов вздернул угол рта, почти что улыбнувшись, и поднял руки кверху: такое извинение не принять опасно!

— Понял-понял. Больше не буду. Куда дальше-то к вашей волхве?

Ирга вздохнула. Чем ниже опускалось дневное светило к воде, тем больше туч наползало на его место, еще и туман сгущался. Приближалась непогода.

— Потому-то лодки и жалко, – призналась девка. – Волхва живет на опушке Лихобора, и по суше там пока ходил только один. Покойный батька Костыля.

Издали Лихобор походил на самый обыкновенный лес. Из чащи не лезли чудища рогатые и косматые, не доносился из-за разросшихся деревьев пробирающий до костей вой, а колдовские огни если ночами и заманивали путников, то оставались несолоно хлебавши: в этой части острова, заболоченной, сырой и тухлой, люди не жили. Лишь изредка староста с провожатыми навещали волхву, привозили съестное и одежу. Да иногда спрашивали совета совсем уж отчаянные яровчане. Добраться сюда посуху было непросто. Что уж греха таить, почти что невозможно! Потому Иргу с колдуном сразу отправили на лодке. Потому теперь, чавкая босыми ступнями по трясине, рыжуха тоскливо размышляла, не найдется ли у волхвы еще одного, хотя бы самого плохонького, суденышка. Ведь на берег они выбрались почти что рядом с норой, так что в эту сторону оставалось рукой подать. Зато в обратную, к деревне, пришлось бы пройти аккурат вдоль Лихобора. И что всего хуже – после заката.