Онлайн книга «Змеелов. Гадючий остров»
|
Когда зазвучала песня, ни Ирга, ни Змеелов не уследили. Колдун вскинулся, готовый творить заклятие, да так и замер с поднятыми руками и остекленевшим взглядом. Что-то в жалельной остановило его. Что-то, что потопило не одну лодку и не одному путнику раньше срока перерезало нить жизни. Для Ирги звучала своя музыка. Не то веселая, не то печальная – сразу не разберешь. Она то плакала скрипучим деревцем на погосте, то звенела чистым родником. — Кто там? Девка перегнулась через борт. Всего важнее стало найти того, чей голос пиявками пробрался в уши. В воде отразилось нечто давно утерянное. Нечто, чего Ирге не хватало, как духа натопленной избы в промозглый осенний день. В воде отразился брат. Василек, совсем юный, смешливый, с торчащими в разные стороны, непослушными рыжими вихрами. Он сидел на песчаном берегу, подвернув до колен штанины старых замызганных портков, и, по обыкновению, был занят: разделывал свежепойманную рыбу. Кишки и головы кидал обратно в воду, где их тут же собирали вечно голодные быстрокрылые галды – птицы шумные и вредные, но обитающие лишь у самого берега, где всегда можно выпросить угощения у рыбаков. Василь поднял голову и прикрыл глаза козырьком ладони, махнул сестре: ходи сюда! Ирга потянулась к брату. Упали в воду и сразу отяжелели медные косы. Водяница простерла навстречу прозрачные бледные руки, но Ирга не заметила ни страшной улыбки, широкой, от уха до уха, ни черной глубины, из которой манила ее мертвянка. Смотрела – и видела лишь Василька. Счастливого, каким он был в далеком детстве, еще до смерти Айры, залитого золотым солнечным светом. — Ирга-а-а! — Я здесь! Здесь! Иду! Яркий свет слепил, а вода, чистая, искрящаяся, холодила щеки. Василек отбросил нож и рыбину, ополоснул руки в озере – по воде пошли бурые круги. — Скорее! Василек засмеялся, указывая на что-то, прячущееся в слепящем солнечном свете. На… кого-то. Раскаленное колесо дневного светила мешало рассмотреть лицо. Лишь силуэт женский; косу, стекающую с плеча закатным заревом; кику бисерную, с золотой парчовой лентой. — Мама! Василек побежал в воду, брызги порскнули в стороны мелкими рыбешками. Ирга рванулась за ним: — Подожди! Подождите! Мама! Я сейчас! Она наклонилась сильнее и… бултых! Стоило телу скрыться на глубине, как от манящей прозрачности воды не осталось и следа. Одна черная и густая, окрашенная Безлюдьем жижа. А для Змеелова меж тем тянули иную песнь. Горестной она была, страшной. Полной стыда и вины. — Тебе нет места там, наверху. Лишь чернота и холод, омут и боль ждут тебя. Ты – пустой сосуд, выжженный изнутри. На что надеешься ты, старик, оставаясь под солнцем? Твои волосы поседели, а тело иссыхает, подобно расплющенной телегой лягушке! Ты противишься неотвратимому, тогда как должен быть здесь, со мной. Сдайся, протяни руку, позволь забвению освободить твой разум! Та, чью личину надела для него утопница, была прекрасна при жизни, и посмертие тоже не изуродовало ее. Водяные девы хитры, что звери! Не зубы с когтями их главное оружие, не песни и уговоры. Всего страшнее то, что мертвянки, подобно водной глади, отражают то, что на душе у попавшейся им добычи. Утопница отражала все: налиты́е влажные губы, гибкий стан, голос, многажды звавший его по имени, и… тонкую алую нить от основания шеи до середины груди. Стоило мертвянке двинуться – нить ширилась, плакала рудой. Змеелов точно помнил, откуда взялась эта нить. А мертвянка будто нарочно двигалась, заставляя с замиранием сердца ждать, когда алая улыбка шрама станет настолько широка, что тело снова развалится на две части. Так же, как это было тогда… |