Книга На линии огня, страница 70 – Кэти Андрес

Мы пилили поваленные тополя, которые перегородили дорогу скорой. Мы вытаскивали из кюветов легковушки, чьи водители, поверив в свое бессмертие, выехали в пургу. Мы тушили баню в частном секторе, где воду приходилось брать из сугробов, потому что гидранты замерзли намертво.

Спина моя превратилась в сплошной, ноющий нерв. Обезболивающее, которое дала Ирка, кончилось на вторые сутки, и я держался на чистом адреналине и злой упертости.

В эфире звучал её голос.

Центр.

Она была безупречна. Никаких лишних эмоций, никакой «личной» шелухи. Сухая, четкая, профессиональная машина. Она разводила караулы по городу, как гроссмейстер двигает фигуры на доске.

«Первое отделение, следуйте на Ленинградскую». «Бес, подтверди прибытие». «Давление в сети упало, работайте от цистерны».

Я отвечал так же сухо. «Принято». «Выполняем». «Отбой».

Между нами выросла ледяная стена, толще, чем сугробы на улице. Она сказала, что ей нужна тишина и безопасность. Она сказала, что я – пороховая бочка. Что ж, эти трое суток я доказывал ей и себе, что я просто функция. Инструмент. Пожарный ствол, который льет воду, и ничего больше.

Но внутри, где-то под слоями термобелья и усталости, жгло. Обида, разочарование и глупая, мальчишеская тоска по тому, чего не случилось.

На третьи сутки, ближе к вечеру, циклон выдохся. Ветер стих, оставив город погребенным под двухметровыми сугробами. Небо очистилось, явив холодные, равнодушные звезды.

Мы вернулись в гараж черные от копоти, с красными от недосыпа глазами. «Урал» был похож на ледяную глыбу на колесах.

В дверях диспетчерской меня перехватил Зыков. Подполковник выглядел не лучше нас – помятый, небритый.

— Глеб, – он положил руку мне на плечо. Тяжелую руку. – Вали домой.

— Я могу еще… – начал я на автомате, язык ворочался с трудом.

— Не можешь, – отрезал он. – Ты на себя в зеркало смотрел? Краше в гроб кладут. Ты трое суток на ногах, со своей спиной. Если ты сейчас же не уедешь отсыпаться, я тебя лично в госпиталь сдам. Принудительно. Это приказ, Бес. Двое суток отгулов. Чтобы духу твоего здесь не было.

Я хотел поспорить. Сказать, что дома меня никто не ждет, кроме голодной собаки и тишины. Но ноги вдруг стали ватными. Тело поняло, что война окончена, и просто отказалось повиноваться.

— Есть, – выдохнул я. – Домой так домой.

— Петрович тебя подбросит, твой джип мы откопать не успели, он там под сугробом размером с дом.

Петрович высадил меня у подъезда и, махнув рукой, уехал спать.

Я стоял во дворе и курил. Первая сигарета за сутки, выкуренная не на бегу. Дым смешивался с паром изо рта. Было тихо. Той самой ватной, звенящей тишиной, которая бывает после большой бури.

Двор был завален снегом, прочищена только узкая колея для машин.

И в этой колее, прямо у моего подъезда, стояла грузовая «Газель» с открытым кузовом.

Я нахмурился.

Два грузчика, матерясь сквозь зубы и скользя по наледи, тащили к машине что-то объемное, замотанное в пленку. Коробки. Узлы. Какой-то торшер, торчащий из кузова как сломанная мачта.

Кто-то переезжал. В такую погоду? Ночью?

Я бросил окурок в урну и пошел к подъезду, мечтая только об одном – упасть лицом в подушку. Мне было все равно, кто там съезжает. Лишь бы лифт работал.

Я вошел в подъезд. Лифт, конечно же, стоял с распахнутыми дверями на первом этаже – грузчики заблокировали его коробкой, чтобы не закрывался.