Книга Индиго, страница 11 – Келси Кингсли

У Нейта было такое отстранённое выражение лица, которое у него иногда появлялось. Как будто он смотрел на что-то, чего я не мог видеть, на призрака или что-то в этом роде. Мой пёс Ральфи иногда так делал, и это меня пугало, но ещё больше меня пугало, когда так делал Нейт.

— Потому что однажды ты умрёшь, — безэмоционально сказал он.

Что, чёрт возьми, я должен был на это ответить?

Я сглотнул и неловко заёрзал на краю бассейна, не зная, что ответить, и стоит ли вообще отвечать, даже когда спросил:

— И что?

— Мы все когда-нибудь умрём, — продолжил Нейт, как будто не было ничего странного в том, что он вообще это сказал. — Ты, я... твои мама и папа...

Меня больше беспокоила мысль об ушедших маме и папе, чем о том, что я сам перестану существовать, и я провёл рукой по воде в бассейне, чтобы плеснуть Нейту в его глупое лицо.

— Заткнись, чёрт возьми, ладно? Я больше не хочу об этом говорить.

Уголки его губ дёрнулись, и я подумал, что, возможно, услышал, как Нейт тихонько хихикнул — больной ублюдок, — но он кивнул.

— Хорошо.

Иногда Нейт зацикливался на той или иной вещи, и ему с трудом удавалось забыть об этом. Как, например, однажды он хотел посмотреть, сможет ли бросить яблоко с такой силой, чтобы оно разбилось о дерево. Это было чертовски глупо, но, эй, дети ведь делают глупости, верно? И нормальный ребёнок, возможно, схватил бы одно яблоко и попробовал, но только не Нейт. Он потратил целый пакет яблок на это дурацкое приключение и потом злился, что у него нет ни одного яблока. Но так уж Нейт устроен. Но на этот раз, когда речь зашла о смерти, он, слава богу, бросил это занятие.

И дело было не в том, что я не понимал смертность или что не переживал смерть. К тому времени умерли два моих дедушки и бабушка. Я и сам столкнулся со смертью, когда мне в лицо ударил фейерверк, хотя в тот момент этого не осознавал. Но это не значит, что я не боролся с её понятием, особенно в пятнадцать лет. Например, окончательность этого или мысль о том, что однажды я останусь в этом мире один, без мамы или папы.

При условии, что я не умру первым.

Потрясённый выбором темы Нейтом и своими собственными навязчивыми мыслями, я отвернулся от своего друга и посмотрел на раннее июньское небо, испещрённое потоками пушистых белых облаков. В Нью-Йорке было жарко — так жарко, что папа настоял на открытии бассейна перед Днём поминовения, — и это было здорово: прийти домой из школы и прыгнуть в воду, чтобы охладиться, прежде чем утонуть в домашнем задании. Нейт, я уверен, тоже это ценил, даже если никогда этого не говорил.

— Думаю, в следующем году я брошу учёбу, — как бы невзначай ляпнул Нейт.

Сегодня он был полон сюрпризов, и я резко обернулся.

— Что? Почему?

Он посмеялся надо мной.

— Да ладно, чувак. Я ненавижу школу. Я — отстой, учителя — отстой, мудаки в классе — отстой. Всё отстой. Какой смысл, если я всё равно терплю неудачу?

Нейт был прав. Мне тоже было плевать на школу. Последние пару лет я едва справлялся с оценками, и то после долгих часов учёбы. Я не считал себя глупым (мама и папа утверждали, что это не так), но мои учителя, чёрт их побери, заставляли меня чувствовать себя таковым. Я полагал, что Нейт чувствовал себя ненамного лучше, когда его оценки были ещё хуже, чем у меня.