Книга Запретная. Искушение, страница 97 – Кэти Андрес

Кира

Пять минут? Он издевается?

Мне казалось, прошла вечность, хотя на деле — секунд тридцать, не больше. Рома нависал надо мной, огромный, горячий, закрывая собой весь потолок, люстру и, кажется, остальной мир. Его кожа блестела от пота, дыхание выровнялось, но в глазах… Ох, в этих глазах горел уже не тот шальной огонь, что пять минут назад. Там плавилась сталь. Тяжелая, тягучая, опасная.

Он гладил меня.

Не так, как в фильмах — нежно и трепетно. Нет. Его ладони были жесткими, шершавыми от турников и железа, но именно от этой грубости у меня внутри всё скручивалось в тугой узел. Он вел рукой от шеи к груди, очерчивая каждый миллиметр, спускался к талии, сжимал бедро так, что я чувствовала каждый его палец.

Он не просто трогал. Он запоминал. Он присваивал. Без слов, без этих сопливых «ты моя». Его руки говорили громче: «Я здесь. Я хочу тебя. Я возьму тебя».

Я чувствовала себя… восхитительно.

Это было странное слово для ситуации, где я лежала голая в разгромленной квартире на куче сбитых простыней, но другого не подобрать. Я чувствовала себя красивой. Желанной. Не больной девочкой с «мотором», который барахлит, а женщиной, способной довести мужика до исступления.

Рома склонился ниже, накрывая мои губы поцелуем. Глубоким, тягучим, со вкусом его желания и моего собственного возбуждения. Я выгнулась навстречу, обхватывая его за шею, притягивая ближе. Мне было мало. Мне нужно было чувствовать его тяжесть, его кожу, его… всего.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша мне в шею. Его колено раздвинуло мои ноги еще шире, устраиваясь между ними с хозяйской уверенностью.

Я почувствовала, как он уперся в меня. Твердый. Горячий. Нетерпеливый.

Сердце предательски екнуло и забилось где-то в горле. Страх? Немного. Любопытство? О да. Но больше всего — жажда.

Рома замер.

Он приподнялся на локтях, глядя мне прямо в глаза. Его лицо было напряженным, скулы заострились. Он словно боролся с собой, с тем зверем, которого я в нем разбудила.

— Кира, — его голос был хриплым, низким, вибрирующим. — Последний шанс. Ты уверена? Если я войду… я уже не выйду, пока не закончу. Будет больно.

Я закатила глаза.

Ну вот опять. «Дядя Рома» включил режим гиперопеки в самый неподходящий момент. Мы стоим на пороге грандиозного события, а он решил провести инструктаж по технике безопасности?

Я посмотрела на него с той самой усмешкой, которая всегда его бесила.

— Романов, ты войдешь уже или мне тебе официальное приглашение с курьером выслать? С гербовой печатью и ленточкой?

Уголок его губ дрогнул. В глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение и… азарт.

— Язва, — выдохнул он с усмешкой.

И он толкнулся вперед.

Сначала было просто давление. Ощущение чего-то инородного, большого, растягивающего меня изнутри. А потом…

Острая, резкая боль прошила низ живота. Я ахнула, впиваясь ногтями в его плечи. Рефлекторно дернулась назад, пытаясь сжать ноги, но Рома был тяжелым, как бетонная плита. Он замер. Мгновенно.

— Тише… — прошептал он мне в ухо, не двигаясь. — Тише, мелкая. Дыши. Просто дыши.

Я зашипела сквозь зубы. Боже, почему в книжках не пишут, что это так… неприятно? Где фейерверки? Где ангелы с арфами? Пока что было ощущение, что меня пытаются разорвать пополам.

— Больно? — спросил он, целуя меня в висок.