Книга В горе и в радости, страница 18 – Юлия Резник

— А надо? — изумляюсь я.

— Конечно. У нас, блядь, полно неблагополучных! Основную часть работы, конечно, перекрывают менты, но порой…

— Понял, — непосредственность Людмилы меня убивает, как и ее бляканье через слово.

— Чё лыбишься? — настороженно подбоченивается она.

— А вы мне нравитесь, — выпаливаю как на духу. Люда, нисколько не сомневаясь, видно, в своей привлекательности, заявляет:

— Даже не надейся, что тебе че-то обломится. Мне не до мужиков, блядь. Усек?

— Не смею настаивать, — киваю я, склонив голову, чтобы не заржать в голос. Люда одобрительно кивает. Открывает дверь, и я оказываюсь перед распахнутым нутром фуры, груженной огромными коробками.

— Начнёшь с этого. Справишься?

Осторожно приподнимаю первую коробку.

— Ну, хоть не дохляк. Ладно. Может, чего из тебя и выйдет путное, — резюмирует Люда. Поворачивается и идёт дальше, громко командуя:

— Катька! Откладывай, блядь, телефон и бегом оформляй новые накладные, у нас тут вон сколько добра!

То, что Люда ничуть не кривила душой, когда сказала, что мое присутствие будет отвлекать народ от работы, становится очевидным сразу же. Вокруг меня формируется рой.

— Ого… — выдыхает одна. — При-и-ивет. Новенький?

— Ничего себе… — вторая прикусывает губу. — Ты откуда такой взялся?

Отшучиваюсь, избегаю, даю понять, что мне не до болтовни, но где там. Пару раз приходится вмешаться даже Люде:

— Девки, ёпрст, — орет она из глубины склада так, что я подпрыгиваю. — Работать начинайте! Хватит слюни пускать! Вы че, блядь, мужика не видели?!

Кряхтя, ставлю коробку на погрузчик. Эх, девочки… Если бы вы знали, кому строите глазки!

Но они не знают. И я не могу им рассказать. Или могу? В конце концов, мне тут еще неизвестно сколько работать. А значит, нужно создать себе нормальные условия труда. Так? Исключив харассмент. Поэтому я делаю самое простое. И самое эффективное. В ответ на очередное: «Ой, а кто это тут у нас?» — с широкой улыбочкой замечаю:

— Леван Кахиани. Муж Жени.

— Чего?! — меняется в лице одна из первых дамочек, с которыми я познакомился.

— Нашей Жени?!

— И давно?

— Давно. У нас уже дочке шесть лет.

Занавес. Секунда тишины. А потом:

— А… ну… тогда… мы… — мямлит Снежана, — нам вообще-то надо… эээ… накладные.

— Очень надо, — подхватывает другая, пятясь. — Прям срочно!

Через минуту вокруг меня пусто, как в зоне отчуждения. Лишь ветер носит по полу обрывки упаковочной ленты.

Женя

Сижу у себя в кабинете, уткнувшись лбом в ладони. Рядом парует кофе, но его аромат ничуть не бодрит. Голова гудит, ноет в висках и в солнечном сплетении, будто тревога пытается пробраться наружу в щель между ребер. Стараюсь дышать ровнее, однако и это не слишком помогает справиться с чувствами. Вспоминаю Нинкину реакцию на появление отца, и плакать хочется.

Нина ведь правда почему-то решила, что он не появлялся исключительно потому, что не мог. В своей детской голове она придумала, что с ним случилось что-то ужасное, что мешало вернуться к ней. В этом даже была своя логика: если тебя любят, то непременно будут с тобой. А если что-то не получается — значит, этому мешают форс-мажоры вселенского масштаба. Не предательство. Не равнодушие. А беда. Это ведь так удобно — верить, что тебя не бросили, а потеряли. Нет, я понимаю, что тут свою роль сыграла Нинкина самоуверенность. Дочь свято верит в то, что от такой прелести, как она, никто не может отказаться по доброй воле. Непонятно, что с этим делать мне. Рассказать все как есть, и пофиг, что это причинит ей боль?