Книга В горе и в радости, страница 25 – Юлия Резник

И только когда блюдо уже преспокойненько тушится на огне, до меня доходит, что же я делаю.

— Ну, замечательно, — бурчу. — А дальше что? Я согрею его постель?

Впрочем, теперь уж что? Ну, не выкидывать же харчи и готовить обещанную дочери пасту! Лук шкварчит, сливки густеют, кухня наполняется тем запахом, от которого текут слюни… И вот уже хлопает дверь. В кухню, виновато отводя глазки, заходит Нина. За ней Леван с Аперолькой под мышкой и кем-то еще за пазухой.

— Нет, — трясу головой.

— Мам, ты не понимаешь! Это птичка…

— Сова…

— Господи. Нет, даже знать не хочу, что с ней… Отнесите ее обратно.

— Она выпала из гнезда. Ее все-все бросили! — губы Нины дрожат, и это явно не к добру. Перевожу беспомощный взгляд на Левана.

— Откуда, блин, в центре города взяться долбаной сове?!

— Здесь вроде бы парк, Жень. Да и какая разница? — бурчит Кахиани, ведет носом и с нескрываемым интересом косится на плиту.

— Что ты это готовишь? — спрашивает.

— Ты знаешь, что! Конечно же, твою любимую курицу. Хотя, может, сейчас ты предпочитаешь кузнечиков?

Он не улыбается. И смотрит на меня как-то странно. Словно запах любимого блюда пробил какую-то стенку, о существовании которой он сам не подозревал.

— Мама так делала, — тихо произносит он. — Точно так же… Сливки, чеснок…

— Ну, да. Она же меня этому и научила.

— Точно. — Леван отворачивается. — Пойду все-таки помою Аперольке лапы. А ты, Нинок, пока присмотри за птенцом, ладно?

Господи, его голос становится совсем другим от эмоций. Вот зачем я затеяла это все?! Смотрю вслед удаляющейся широкоплечей фигуре… И так невыносимо жалко его становится. Каким бы козлом он не оказался, но маму Леван любил. Да и вообще… Она была потрясающей женщиной. Может, ее смерть повлияла на мужа больше, чем мне казалось? Может, я не почувствовала, как ему было плохо, с головой погрязнув в ребенке? Какого-то же черта он уехал, изменив жизнь на сто восемьдесят градусов?

Ну да, давай, Жень, оправдывай его, как же!

— Так мы можем ее оставить? Пожалуйста, мам?

Я откладываю лопаточку. Вытираю руки полотенцем и присаживаюсь, чтобы разглядеть птенца.

— Только сейчас. Завтра мы отвезем его ветеринару и узнаем, как сделать так, чтобы он вернулся в свою природную среду обитания.

— Хорошо, — радуется Нина, подпрыгивает на месте и, крутанувшись на пятках, летит к ванной с громким воплем: — Пап! Па-а-апа! Мама разрешила оставить Пряника! Я же тебе говорила — она хорошая!

«Пряника?!» — ахаю я. Вот же черт! Эта маленькая бестия уже дала ему имя, а значит, наши дела плохи. Вот только совы мне и не хватало для полного счастья.

Леван

Знакомый аромат бьет точно под дых, ломая что-то, как я думал, неуязвимое. Чеснок, чуть обжаренный лук и куриная золотистая корочка… Как будто кто-то распахнул дверь в прошлое, которое я считал навсегда забытым.

Мамина курица.

Обрывки воспоминаний. Тбилиси. Просторная квартира на втором этаже с ажурным балконом. Резной антикварный шкаф для посуды. Огромный накрытый скатертью стол. Смеющаяся женщина у плиты. Разбросанные по полу игрушки. Брат… Отцовские хорошо знакомые шаги...

— Вы чего еще не прибрались?

— Папа!

Кишки стягиваются в горячий узел. Я не вспоминал этого… Сколько? Так и не сосчитаешь. Тем внезапнее меня накрывает сменяющей друг друга чередой кадров из прошлого. Кажется, часто меняющиеся домработницы и отцовские бабы пытались готовить что-то похожее, но все было не то. И поэтому, наверное, тот настоящий аромат со временем забылся. Чтобы вспомниться в самый неподходящий момент сейчас.