Книга В горе и в радости, страница 48 – Юлия Резник

— Как же вы справляетесь?

— С божьей помощью.

Первый адрес — старая пятиэтажка без лифта. Облупленная, с подъездом, пахнущим кошками, лекарствами и чем-то прокисшим. Юлия Борисовна ловко подхватывает свой чемодан, я забираю один из пакетов с приколотой степлером биркой «Бирюков», и мы поднимаемся.

— Тут у нас Николай Палыч, — объясняет она, уже вставляя ключ. — После ампутации. Сам почти не ходит. Дочь есть, но… — Юля пожимает плечами. — Ей тяжело мотаться каждый день с одного конца города на другой. У нее своих проблем по горло — сын-аутист, и еще младенец.

В квартире душно. Шторы задернуты, телевизор орёт на всю катушку, будто хозяину невыносимо быть в тишине. Николай Палыч лежит на диване, грузный, серый, с глазами человека, который давно не ждёт ничего хорошего. Когда нас видит, пытается приподняться, но тут же бессильно опускается обратно.

— А, Юленька, это вы.

— Я-я. Вы лежите-лежите, мы сами справимся. Тут вот вам небольшой сюрприз к Пасхе… Леван, разберешь?

Я киваю, испытывая странную неловкость перед чужой бедой. Прохожу на тесную неубранную кухню. Ставлю злосчастный пакет на усыпанный крошками стол. Юля начинает расспрашивать про давление, лекарства, про сон…

Заглядываю в пакет. Там лоток яиц, сдобная паска, какие-то консервы. Макароны, сахар… Все настолько плохо, да?

— Юль, иди сюда.

— Ну, что?

— Я тут... Короче, это бабские занятия, ага? Давай поменяемся…

— В смысле? Ему надо сделать перевязку!

— Это пожалуйста. Не вопрос.

— А ты умеешь? — подозрительно сводит брови Юля.

— Не сомневайся.

Она откидывает простыню, и я вижу ногу. Точнее — то, что от неё осталось. Культя, бинты, воспалённая кожа. Запах тяжёлый, сладковатый. Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается, но не отвожу взгляда.

— Ну, давай, — не слишком уверенно соглашается на рокировку.

С перевязкой справляюсь быстро. Если Юля поначалу то и дело забегает, чтобы посмотреть, как все идет, то под конец расслабляется и кричит из кухни:

— Где ты этому научился?

Я пожимаю плечами, как если бы она могла это увидеть.

— В школе жизни.

Николай Павлович вяло улыбается.

— Спасибо, сынок.

Мы быстро прощаемся и уходим. Следующая у нас по плану одинокая бабушка, которая плачет, потому что «хоть кто-то к ней, наконец, пришёл». Мужчина после инсульта, с серьезными проблемами в речи из-за того, что у него как раз пострадал отвечающий за нее отдел. Женщина-инвалид, которая неловко отводит глаза, когда принимает продукты…

Я даже не сразу понимаю, как же сильно на самом деле злюсь! И на что… На то, что все так не по-людски. На саму эту жизнь, в которой есть место такому горю. На то, что в мире столько никому не интересных, неудобных, абсолютно не нужных людей. Это же ненормально! И быть так не должно.

— Привыкай, — говорит Юля, словно читая мысли. — Сначала ты бесишься, потом болеешь, потом начинаешь верить, что можешь все изменить. А потом понимаешь, что все не можешь. И сосредотачиваешься на чем-то одном… Ну, или бросаешь это дело к чертям. Забываешь как страшный сон и живешь свою жизнь дальше, надеясь, что с тобой ничего похожего не случится.

— А ты почему осталась? — спрашиваю. Юля отвечает мне усталой улыбкой:

— Потому что не смогла иначе.

В машине я долго молчу. Смотрю в окно, за которым мелькают магазины, вывески, люди... Моя реальность будто раздваивается. Увидев другую сторону жизни, я не могу о ней не думать.