Книга Музыка дождя, страница 49 – Елизавета Рождественская

— Ты, мать твою, серьёзно? Может, я и сердце, печень, почки, да срать! Это наше общее дело, это семья. Почему никто из вас не делает ничего, чтобы сохранить то, что мы создавали годами? — Рик резко выдохнул. — Я облажался? Конечно, ведь вместо того, чтобы вымутить у папочки бабки на развитие группы, разосрался с ним в хлам. Простите, что не умею дружить с «нужными» людьми. Только никто из вас не знает, что у моего отца свои взгляды на это самое «развитие». Все мы для него кучка неудачников, которым место в душных офисах, где-то на уровне подвала. И я наступил себе на глотку, чтобы он перестал трогать ваши задницы, дал передышку, шанс всё наладить. А что сделали вы? Один свалил в Штаты, другой пьёт, остальные трахаются и наслаждаются жизнью. Всем, абсолютно всем срать на будущее «Vento»! Поэтому не задвигай мне про сердце и организм, Джон. Серьёзно, все эти метафоры — не твоя тема.

Рик встал, закрывая разговор. Постучав по столешнице, он кинул бармену деньги за двоих и вышел из бара. Виски сжимало от ярости. Они ругались не в первый раз. Завтра он остынет, свяжется с Джонни, а тот в своей добродушной манере скажет: «Забей бро, ты реально прав». Как фронтмен коллектива Рик часто подбадривал команду, не позволяя усталости, неудачам и банальному выгоранию развалить работу группы. И это помогало, но сейчас… сейчас его не было рядом. Сейчас всё было по-другому, и, судя по всему, изменения имели необратимый характер.

— Смотри, — Мария постучала кончиком карандаша по набору нот в тетради. — Если каждому слогу текста соответствует один звук мелодии, то ноты пишутся раздельно и не соединяются в группы. Ну а если на слог приходится несколько звуков мелодии, соединяем столько нот, сколько звуков звучит на этот слог.

— Мы будем петь? — девочка начертила карандашом объединяющую дугу и с надеждой взглянула на учительницу. — Как в прошлый раз.

— Конечно, будем. А ты как думала? Но позже. Бери инструмент, сначала дополним теорию практикой.

Мария улыбнулась ученице, с которой изредка занималась музыкой по просьбе приятельницы матери, и мысленно выдохнула. Было тяжело не критиковать, не поправлять неловкие движения детских пальчиков, неуверенно дёргавших смычок. Когда-то за такие же ошибки маленькую Марию от души чихвостила синьора Антонелли. Сколько раз девочка получала смычком по рукам, столько же потом слышала похвалы за свою «невероятную» игру. В глубине души она понимала, что такие методы не работают правильно, но перестроиться было сложно, внутренний критик так никуда и не делся. И если ещё год назад он мотивировал брать всё новые и новые вершины, то, после ухода из главного оркестра, давил на сознание железным прессом. Удивительно, но после встречи с мажором Конти, бесцеремонно ворвавшимся в её жизнь, стало легче. Мария вдруг вспомнила, что тоже имеет право на ошибку, а ещё, что и не ошибалась вовсе. Случись мерзкий дирижёр в её биографии снова, она поступила бы точно так же. И было не ясно, что такого сделал Рикардо, но внутри будто лопнула натянутая струна, державшая душу на коротком поводке. Оставалось только рассказать родителям о том, что их дочка больше не первая скрипка, да и вообще далека от идеала. Но, думая об этом, она лишь с силой тёрла виски и, как героиня романа Маргарет Митчелл, обещала себе «подумать об этом завтра».[1]