Книга Запретная. Исцеление, страница 41 – Кэти Андрес

— Ты чего там застряла? — не унимается Тони за дверью.

Рома смотрит мне прямо в глаза. Он чуть отстраняется и снова толкается внутрь, на этот раз быстрее, нарочно задевая ту самую точку, от которой у меня искры сыплются из глаз. Он наслаждается этим. Наслаждается своей властью надо мной и тем, что прямо сейчас, пока мой фальшивый жених топчется под дверью, он имеет меня на раковине.

— Живот… — выдавливаю дрожащим, прерывистым голосом, вцепившись в плечи Ромы. — Живот… скрутило…

Рома беззвучно усмехается. Его бедра продолжают двигаться в убийственном, ровном ритме. Он мучает меня, заставляя балансировать на грани, наблюдая, как я пытаюсь сохранить лицо и голос.

— О, ну ты там… держись, — сочувственно тянет Тони по ту сторону реальности. А затем добавляет: — А Ромыча не видела? Куда-то пропал.

«Блять, Тони… он со мной тут, помогает мне «облегчиться», свали нахрен!» — истерично проносится в моей плавящейся голове.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугую пружину. Движения Ромы становятся жестче, быстрее. Он больше не играет. Адреналин от опасности быть застигнутыми срывает ему тормоза.

— Не… не видела, — выдыхаю и мой голос предательски ломается на последнем слоге, когда Рома прижимает меня к себе и вбивается так глубоко, что я почти теряю сознание от кайфа. — Иди… иди на место, Тони. Я скоро.

— Давай, малая. Жду, — бросает он, и, слава богу, я слышу, как его шаги удаляются по ковролину салона.

Как только Тони уходит, остатки моего самоконтроля рушатся.

Рома накрывает мой рот своим, заглушая мой крик. Я отвечаю ему с таким же отчаянием, кусая его губы, впиваясь в него так, словно от этого зависит моя жизнь.

Волна накрывает меня с головой, безжалостно сметая все барьеры, страхи и обиды. Тело выгибается струной, мышцы сжимаются в сладкой, мучительной судороге, и я рассыпаюсь на тысячи искрящихся осколков прямо в его руках.

Рома чувствует это. Он издает глухой, звериный рык, который тонет в моем рту. Его пальцы впиваются в мои бедра, он делает последний, самый глубокий и мощный толчок, вбивая меня в зеркало, и замирает. Я чувствую, как его крупно дрожит, как он изливается в меня.

Мы замираем.

В тесной кабинке самолетного туалета не остается ничего, кроме гула турбин, запаха секса и нашего сумасшедшего, сбитого дыхания.

Рома тяжело наваливается на меня, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его грудь ходит ходуном, покрытая испариной, сердце колотится так сильно, что ударяется о мои ребра. Я сижу на раковине, безвольно опустив руки ему на плечи, и не могу пошевелиться. В голове — звенящая, зыбкая пустота.

Проходит минута. Или вечность.

Рома медленно, словно нехотя, отстраняется.

Я готовлюсь к тому, что сейчас на его лицо вернется та самая издевательская, торжествующая ухмылка победителя. Жду, что он скажет какую-нибудь циничную фразу. Моя внутренняя броня уже начинает судорожно выстраиваться заново.

Но когда я поднимаю на него глаза, вся моя защита рассыпается в прах.

В его взгляде нет ни капли торжества. Ни грамма насмешки. Там плещется такая глубокая, обнаженная нежность, смешанная с виной, что у меня перехватывает дыхание.

Он смотрит на меня так, как смотрел семь лет назад в доме своих родителей.

Его большие, грубые ладони осторожно, почти невесомо ложатся на мои пылающие щеки. Большими пальцами он бережно стирает размазавшуюся помаду с уголков моих губ, убирает прилипшую ко лбу влажную прядь волос.