Книга Вера для пришельца, страница 13 – Эмори Мур

— Если тебе станет слишком страшно, слишком больно, если ты захочешь остановиться — ты говоришь слово «фиолетовый». И всё прекращается мгновенно. Без вопросов, без объяснений. Я отпущу тебя.

— Фиолетовый, — повторила Вера, запоминая.

— Но помни: если ты скажешь это слово, сессия закончится. Мы не продолжим позже. Всё остановится. Поэтому используй его только если действительно не можешь продолжать.

— Я поняла.

— Третье правило — удовольствие. То, что я буду делать, может быть страшным. Может быть болезненным. Но конечная цель — твоё удовольствие. Ты должна научиться принимать боль как часть наслаждения. Не бороться с ней, не пытаться её избежать — принимать.

— Как?

— Я покажу.

Он встал, подошёл к столику, взял чёрную ленту и что-то ещё — маленькое, металлическое, блеснувшее в свете кристалла.

— Сейчас я завяжу тебе глаза. Ты не будешь видеть, что происходит. Только чувствовать. Это усилит ощущения.

— Я боюсь, — призналась Вера.

— Это нормально. Страх — часть пути. Но ты должна довериться мне. Ты доверяешь?

Она смотрела в его фиолетовые глаза — бездонные, древние, горящие.

— Да, — выдохнула она.

Лента легла на глаза. Мир погрузился в темноту.

Первое, что она почувствовала — его руки на своих запястьях. Пальцы скользнули по коже, погладили, успокаивая. Потом верёвка — мягкая, почти невесомая — обвила правое запястье.

— Скажи, если будет больно, — прошептал он.

Верёвка затянулась. Туго, почти до онемения, врезаясь в кожу. Вера ахнула.

— Больно?

— Немного.

— Хорошо. Терпи.

Он затянул сильнее. Вера закусила губу, но не сказала ни слова.

Второе запястье. Та же процедура — сначала мягко, потом туго, до красноты. Затем он завёл ей руки над головой и привязал к чему-то — Вера не видела, но чувствовала, что теперь не может пошевелить руками. Дёрнулась — верёвки держали крепко, безжалостно.

— Хорошо, — его голос звучал где-то рядом. — Теперь ноги.

Те же прикосновения, та же верёвка. Лодыжки — туго, почти больно. Потом чуть выше колен, разводя ноги в стороны. Теперь она была полностью обездвижена — руки над головой, ноги широко разведены и зафиксированы. Вера теперь была полностью открытая, беспомощная.

— Как ты? — спросил Кейрос.

— Я... я не могу пошевелиться, — голос Веры дрожал.

— Это пройдёт. Дыши глубже. Привыкай к ощущению.

Она дышала. Темнота давила на глаза, тишина звенела в ушах, но внутри разгоралось что-то тёмное, жаркое, голодное.

— А теперь — первое ощущение.

Что-то холодное коснулось её живота.

Вера ахнула.

Это был лёд — или что-то, что чувствовалось как лёд. Он скользнул от пупка вверх, к груди, оставляя за собой дорожку мурашек. Вера выгнулась, насколько позволяли верёвки, но лёд не останавливался — обвёл сосок, заставив его затвердеть до боли, потом скользнул ко второму.

— Холодно?

— Да...

— А теперь…

Лёд исчез. Вместо него что-то тёплое — не горячее, просто тёплое — коснулось того же места. Контраст был таким резким, что Вера застонала. Тёплое скользнуло по груди, по животу, спустилось к бёдрам.

— Видишь? — голос Кейроса звучал удовлетворённо. — Тело реагирует острее, когда не знает, чего ждать.

— Да...

— Продолжим.

Снова лед, на этот раз на соске. Вера вскрикнула: от неожиданности, от холода, от остроты ощущения. Лёд кружил вокруг соска, дразнил, заставлял его твердеть ещё сильнее. Потом он внезапно исчез, и вместо него пришли пальцы — грубые, сильные, они сжали сосок, дёрнули, выкрутили.