Книга Мимо открытых окон, страница 175 – Брин Гринвуд

На следующий день прибыла посылка с зарубежным штемпелем, где значилось: «Рияд». Внутри лежали пакет и письмо, в котором говорилось, что вложенный подарок является знаком безграничной благодарности эмира за возвращение ему сына. Пакет содержал наручные часы «Картье». На обратной стороне были выгравированы две строки по-арабски, и мне пришлось попросить Садика перевести их для меня: «За выдающиеся заслуги перед Королевством Саудовская Аравия».

В первый день, когда я надела часы на работу, Стеф посмотрела такую модель в интернете и сказала, что они стоят сорок тысяч долларов. Я послала эмиру свои благодарности, но всерьез задумалась о том, чтобы продать подарок. На эти деньги можно было купить машину или внести первоначальный платеж за кондоминиум. Когда я поделилась своими планами с Синтией, она рассмеялась и заявила, что ничуть не спешит от меня избавиться. Поскольку меня нервировала столь дорогая вещь на руке, я обычно прятала часы под махровую манжету, но мне очень нравилось, как грациозно двигается секундная стрелка вдоль кольца из бриллиантов вокруг циферблата. Теперь я всегда знала, который час.

Часы служили и другой цели: если придется бежать, запасной план у меня на запястье.

Синтия постоянно намекала мне на социальную жизнь, но я не верила, что однажды смогу снова ходить на свидания. Я даже не знала, как завести новых подруг. У меня и раньше-то получалось не очень, а теперь в глубине души скопилось слишком много секретов, которыми я никогда не смогу поделиться. Разве можно сблизиться с человеком, зная, что надо держать язык за зубами? И разве можно сохранить близость после того, как скажешь: «А между прочим, однажды я замочила троих»? Раньше я делила свою жизнь на периоды до маминой смерти и после нее. Теперь же водоразделом служило убийство Исабель.

Я предполагала, что Садик и Джеки постепенно отдалятся, причем довольно скоро. Мне даже хотелось этого, чтобы дети смогли жить дальше, но и через два года после того, как мы попрощались в переулке позади консульства, оба продолжали писать мне. Джеки присылала продуманные письма, разбитые на абзацы и содержащие тщательно выверенные истории из жизни семьи и школы. Садик фонтанировал короткими всплесками восторга или раздражения; неудовлетворение выливалось у него в письмо столь же легко, как у Джеки сдерживалось. Оказалось, что его новый учитель слишком строгий и не такой веселый, как я. Неужели я была веселой? Странно, как воспоминания переписывают сами себя.

Порой Джеки намекала, каково было вернуться не с каникул или из летнего лагеря, а из плена. «Отец приходил на мой концерт, но никогда не разговаривает со мной. Хотя однажды сказал маме прямо в моем присутствии: “Я очень горжусь ею”. В другой раз меня сбили с ног во время занятий джиу-джитсу, и мама сказала в школе, что я больше не буду на них ходить. Она теперь считает меня хрупкой, как стекло». Я приложила все усилия, стараясь убедить девочку, что родители просто очень боялись ее потерять. Должно пройти время, чтобы они это пережили.

Еще я знала, что они с Садиком тоже переписываются, поскольку они ругались у меня за спиной. Между ними случались мелкие размолвки, например когда Джеки поддразнивала его за любовь к «книжкам с картинками», а то и крупные ссоры, когда Садик заявил, что мужчины умнее женщин и способны на большее. Мне казалось, этот конфликт в конце концов разделит нас, разведет по углам, но парень предпочел извиниться, лишь бы не потерять дружбу Джеки.