Книга Туманные острова, страница 212 – Матвей Дубравин

На его одеяниях было вышито число десять. Даже глупец понял бы, что, когда придет час, это число перекочует на табличку над следующей, пока еще пустой, нишей, где будет написано: «Десятый Император и достойный Преемник». Именно такие слова и никакие другие, ведь имени у этого человека нет, как не было и права на выбор жены, профессии, места проживания, стиля одежды и поведения, а также много чего другого. И все-таки, несмотря на огромный список ограничений, этот человек был хозяином положения.

Только он имел право говорить то, что считал нужным. Только от него-единственного ждали речей, а не молчания, как от всех остальных. Все хлопали ему, но его ладони никому не хлопали в ответ. Он был единственным человеком, от кого ожидали не аплодисментов, а слов, за которые можно было бы испустить шквал аплодисментов. Он был единственным, от кого не требовали кланяться, но которому кланялись все остальные. Наконец, он был единственным, кто чувствовал тяжкий груз ответственности на своих плечах, и единственным, кому не на кого было переложить свои обязанности. Он должен был думать, как не дать Союзу окончательно погибнуть от воображаемых захватчиков или, что куда более вероятно, от реального голода.

За спиной Императора и Императрицы стояли двое гвардейцев с кинжалами за поясами и револьверами в руках.

— Я знаю, что ваше учение запрещает вам кланяться, но и наши правила должны быть ценными для вас. А потому – вот моя рука! – объявил Десятый Император и вытянул вперед кисть руки с большими перстнями на безымянном и указательном пальцах.

Софус сначала решил, что это знак пожать руку Императора, но быстро понял, что руку для пожатия подают совсем не так. Эта рука была выставлена для поцелуя. Что ж, это было совсем не в духе учения Идеи, но Софус понимал, что лучше уж сделать в сторону один шаг, чем два, а потому приблизился и поцеловал верхнюю сторону ладони. Больше всего Софус опасался, как бы импульсивный Квес не закатил скандал по этому поводу, когда придет его очередь для поцелуя. Но Император опустил руку и удовлетворенно кивнул.

— Замечательно, – устало сказал он. Странно, что он был таким уставшим: день только начинался. Кто знает, может, он не спал целую ночь. – Как вам эта галерея?

— Она красивая, – сдержанно сказал Софус, хотя ему она не очень-то нравилась.

— Это необычное планировочное решение, – отозвалась Лия. – Мне нравится, как здесь играет свет. Все такое мрачное и фиолетовое, словно в тумане. Это завораживает!

Император посмотрел на Лию и прищурился.

— Да, так и есть, – сказал он, немного подумав.

— А почему она не оранжевая? – спросила Лия.

Гвардейцы за спиной Императора напряглись от страха и уставились на девушку.

— Она была оранжевой, – без тени злобы ответил Император. – Но мой отец, оставивший этот мир два года назад, решил, что фиолетовый цвет смотрится здесь куда лучше. Стали перестраивать.

— Он был утонченной личностью, – заметила Лия.

На лице Императора промелькнуло раздражение. Он посмотрел на статую отца, рядом с которой стоял, – и сделал он это с легкой неприязнью.

— Да, он внес вклад в нашу культуру, – кивнул Император. – А еще он торопился достроить эту галерею до своей смерти. Он чувствовал ее приближение в последние пятнадцать лет своей жизни. Хотел посмотреть на эту галерею до того, как умрет. Пока он ожидал смерти, написал тридцать томов стихотворений – по тому за полгода. Написал несколько пьес и один незаконченный роман. Несмотря на незаконченность, его изучают в школах. – Софус не понимал, зачем Император все это рассказывает, но он говорил это с холодной интонацией, будто проводил экскурсию. Будто он пытался отстраниться от того, что сам же говорил.