Книга Отвернувшиеся девочки, страница 21 – Хэйли Чьюинс

— Мне двенадцать, – отвечает Блай.

Волна набегает на меня, пенится у икр, украшая подол платья белой каймой. Прикрываю рот свободной ладонью. Он мог бы столкнуть меня в воду за подобную дерзость. Море отступает, сверкая, как широко-прешироко раскрытый глаз.

Блай лишь крепче берёт меня под руку.

— Прошу прощения, – говорит он. – Не хотел тебе докучать. Наверное, дело в том, что все мои друзья – мёртвые мужи и дамы. Те, что писали книги давным-давно. Большую часть времени я провожу затворником.

— Выходит, ты как я, – говорю я, чувствуя, как в груди постукивает тепло – тепло, противостоящее холоду моря. – Живёшь в четырёх стенах?

Он прищурил глаза, словно зашитые по бокам.

— Твои стены одного толка, – говорит он. – Мои – другого.

Блай и я пересекаем море вместе.

Мы пересекаем миры.

Он не отпускает мою руку ни на миг. Сопротивляюсь неистовому дыханию моря, бьющему в лицо. Мало-помалу привыкаю находиться на открытом пространстве. Быть видимой небом. Видеть всё это разом.

Когда мы подходим к городу, то расцепляем локти. Мои музыкальные туфли промокли, и на них налип песок. На лодыжках небольшие порезы от камня, по которому я проскользила, но в животе тепло, словно кто-то устроил из него хранилище для свежесвалянного золота.

— Пагубагон, – произношу я, стоя на дороге, огибающей окраину города.

Поворачиваюсь к Блаю, потому что хочу увидеть Пагубагон его глазами. Увидеть, как он его видит. Но он глядит на небо, словно то – грязное окно. Смотрит на каменные дома так, будто предпочёл бы, чтобы те превратились в руины.

Что-то нанесло его душе тяжёлую рану. Что-то столь же огромное, как море, и столь же глубокое, как небо, полное падающих звёзд. Ведь только если твоё сердце разбито, можно ненавидеть место, подобное этому. Город, выросший из камня, на самом уединённом острове в мире, с гладкосияющими стенами, покатыми крышами и пустыми улицами, по которым разносится перезвон колоколов. Окна, припылённые мерцанием. Языкоплодовые деревья, тянущие свои ветви к луне. От этого мне хочется петь.

«Молчи».

«Молчи».

Застилаю голос языком, разглаживаю его слюной. Горло не издаёт ни звука, я будто не по своей воле выхожу в распростёртые объятия улиц. Сначала одна нога, затем другая. Сердце ускоряется галопом, и прежде, чем успеваю об этом подумать, устремляюсь по узкой дороге.

Я позабыла про обитель, про Девятую Матерь. Я сделана из одной лёгкости. У меня нет ни страхов, ни желаний, мне нечего бояться. Даже небу до меня не добраться. Даже бесконечности моря. Боль затихает во всех ранах – даже в большом пальце в запёкшейся крови.

Ускоряюсь, вдыхая запах города, – чистые чашки и кручёный шёлк сверкача. Приготовленные на пару языкоплоды и варёные морецветы. Чаши умолкамня расцветают вдоль тротуаров пламенем, освещая пешеходам путь. Раскидываю руки, готовая взлететь, прорываясь сквозь мрак и сияние, пока не оказываюсь в самом их центре – в сердце города, которое всё бьётся, и бьётся, и бьётся.

Я у края углублённого овала, гигантской фигуры, вырубленной в камне, на голень ниже земли вокруг. Это перо, его стержень – линия из трёх узких ступенек, ведущих вниз. В конце острия – золотая статуя человека с поднятыми ладонями. А внутри пера танцуют сотни владеющих, их одежда усыпана золотыми колокольчиками. Они создают музыку, просто двигаясь. Они расступаются – две половины склонившегося леса, – и из гущи появляется девочка немногим старше меня. Владеющие танцуют вокруг неё, прохлопывают её имя, в то время как та стоит неподвижно.