Книга Отвернувшиеся девочки, страница 24 – Хэйли Чьюинс

Мне продолжает так казаться.

Представляю, как они подползают ко мне. Глаза моргают, как око Блая по ту сторону стены обители. Мне хочется выбраться отсюда, сбежать – оказаться где угодно, только не здесь. Потому что Блай ошибается. Я не приспособлюсь к жизни в Скорбном – ведь не умею создавать мерцание. Скоро он это узнает. А если я его разочарую, он расскажет Королеве-дитяти, что слышал, как я пою. Непременно расскажет. Непременно.

Вскоре море подцепит меня языком.

Вожусь с затхлым одеялом, заворачиваюсь в него, чтобы скрыть под ним одеяние отвернувшейся. Снимаю наволочку с подушки, сворачиваю её в полоску и завязываю вокруг лба и ушей, чтобы спрятать под ней прокол отвернувшейся. Ухо такое чувствительное, что, когда его касается шёлк, я вынуждена прикусить язык. Не умею терпеть боль – явно недостаточно хорошо для того, кто попирает все известные законы Пагубагона.

Девятая Матерь сказала бы, что моя натура трусливо-преступна.

Выскальзываю в широкий проход, подол платья и золочёный край одеяла волочатся по грязи, оставляя за собой след.

Сад Всех безмолвий – странное, печальное место: сад, который не растёт. В саду должна быть жизнь, чтобы он мог таковым называться. Пускай мой лес внутри обители полуживой, но в нём по крайней мере бились крылья, порхали и поблёскивали сверкачи, дождевые черви копошились в его земле.

Я даже не попрощалась с обителькрылами, а теперь никогда их больше не увижу. Они зачахнут и умрут в обители, заточённые Девятой Матерью. Никогда не узнают, каково это – сминать небо крыльями.

«Крылья» – при этом слове поднимается ветер. Он рвёт одеяло под разными углами, чтобы сорвать его с меня.

И я бегу, бегу.

Улицы города пустынны, и всё же я ступаю неуверенно, избегая ритма. На случай, если кто-нибудь слушает. На случай, если кто-нибудь наблюдает.

Думала, Пагубагон возьмёт мои ладони в свои и погладит меня по голове, но даже здесь для меня нет безопасного места. Небо всё время свирепо глядит. Море бушует, бушует. Борюсь со стеной ветра.

Мне хочется убежать. Найти способ выбраться отсюда. Но стоит один раз взглянуть на бескрайнюю серость, которая окружает остров, и я понимаю – это неосуществимо – ни хоть на каплю, ни хотя бы во снах.

Иду, стараясь не обращать внимания на грызущее чувство в груди, пока не оказываюсь у перьевала. Следую вдоль его края-дуги, пока не дохожу до ступеней и статуи человека с согнутой шеей – руки вытянуты, ладони смотрят в небо. Вокруг него кружатся сверкачи. У основания статуи небольшая табличка, где говорится:

«РУЛУН АРФЕРМОЛ

ДЕВЯТЫЙ КОРОЛЬ»

Ветер стихает, превращаясь в робкое дуновение.

Сверкачи упархивают, и море разглаживается, как натянутая шёлковая простыня. Смотрю, как оставленные колокольчики перекатываются по дну перьевала, негромко позвякивая, отчего то, что осталось от ветра – лёгкий бриз, – звучит так, словно на нём одеяние владеющего.

И тут вижу девочку.

Худая, как обрезанная тень, пристально глядит на меня, вздёрнув подбородок. Кожа белая, как звёзды. На ней платье стиральщицы – шёлк, окрашенный красным соком языкоплодов. На плечах легкий жакет.

Разлепляет губы. Поправляю одеяло, пытаясь скрыть под ним платье отвернувшейся, и начинаю удаляться. Но её шаги преследуют меня – лёгкие шаги, словно она пересекает защищённый перевал по гладкой горной поверхности, каменные каблуки мелодично постукивают по земле.