Книга Отвернувшиеся девочки, страница 26 – Хэйли Чьюинс

Как безмерцательная отвернувшаяся.

Линна делает пируэт назад.

— Я уже поделилась с тобой несколькими секретами, ты же не поделилась со мной ни одним из своих, – произносит она, расправляя плечи. – Неужели не слышала поговорку? Секреты нужно обменивать, а не раздавать. Секрет за секрет. Иначе кто-нибудь проболтается. – Она вскидывает бровь. Я смотрю на неё, моргая. Затем она пожимает плечами и шепчет у моей щеки, словно не в силах удержаться: – Не скажу тебе где, но расскажу вот что: я живу в собственной обители.

— Обители? – Это слово распирает стенки горла.

— Ты в ужасе, – замечает она, снова смеясь.

Не сдержавшись, смеюсь вместе с ней. Меня удивляет звучание двух голосов, сливающихся в один. Но я отмахиваюсь от этой мысли. Мне нельзя рисковать, создавая музыку с кем-либо. Я не как Линна. Я не владеющая. Я бы никогда не смогла надеть платье, расшитое колокольчиками.

Глаза Линны полны света – она будто выкачала лунный свет, чтобы смастерить свои радужки. Не могу представить эту девочку в обители, даже такой, которую она сама для себя построила. Она сделана из звенящего неба. Она сделана из тысячи колокольчиков, нанизанных на красный шёлк.

— Не понимаю, – говорю я. – Ты всё ещё одна из лучших владеющих Пагубагона? То есть, судя по всему, прежде ты ей была, верно? Тебя ведь пригласили в обитель выбрать отвернувшуюся.

— Была. А теперь нет. Ты слышала, что сказал господин Кроуиф. Музыка мне больше не принадлежит – и всё потому, что я ношу платье. – Она фыркает, затем вздыхает. – Вот что печально: мне не то чтобы не хочется создавать музыку. Но я не смогла бы быть владеющей и самой собой одновременно.

Она произносит слова: «Не смогла бы быть владеющей и самой собой» – так, словно они ядовиты. Вот только я могу представить кое-что пострашней. Более страшные слова. Такие слова, как «поглощает море». Такие слова, как «в прошлом» и «мертва».

— К тому же, – продолжает она, – мне также хотелось создавать мерцание. Как ты. Как отвернувшиеся. Так что я самостоятельно этому обучилась. Первая Матерь говорила…

— Какое тебе дело до того, что говорила Первая Матерь? – спрашиваю я, удивлённая собственными словами.

Это заставляет Линну закрыть рот.

Снимаю с большого пальца повязку, показываю ей оголённую плоть.

Её ладонь зависает над раной, её не касаясь.

— Что произошло? – шепчет она.

— Девятая Матерь. С деревянными щипцами. – Представляю, как посверкивают, освещаемые фонарями, глаза Первой Матери в шептальне. – Девятая Матерь, Первая Матерь – все они одинаковы.

— Но Первая Матерь не… она никогда бы…

Когда слышу, как Линна защищает Первую Матерь, хотя ей никогда не приходилось сидеть под её пристальным взглядом в шептальне, в горле вспыхивает огонь.

— Никогда бы что? – Наматываю бинт обратно на палец.

— Никогда бы никому не причинила вреда, – говорит Линна. – Первая Матерь писала, что мерцание может создавать любой. Она верила в равенство, свободу…

Её слова грохочут по камню. Пагубагон надвигается на меня. Наклонные дома превращаются в волны, которые вздымаются и скручиваются, разбиваются и захлёстывают.

Закрываю голову руками.

— Ты в порядке? – говорит Линна. – Ты побледнела.

Камни вокруг, словно восставшие мертвецы, вертятся и кружатся, а небо смеётся усеянным звёздами языком. Море – извилистая яма отрубленных крыльев. Как тут не побледнеть.