Книга Отвернувшиеся девочки, страница 64 – Хэйли Чьюинс

— Блай! – воплю я, забегая в пещеру. Мчусь к родной крови и свету.

Но, увидев его, останавливаюсь.

Он сидит на спине Сумерек, обителькрылы балансируют у него на плечах. Сумерки выгибают шею, издают пронзительный крик.

— Я пошёл тебя искать, – говорит он. – Я их видел – владеющих. У нас не так много времени. – Сумерки вертятся под ним, чуть не сбрасывая его с себя. – Им не терпится взлететь, – говорит Блай, цепляясь за перья птицемонстра.

Это заметно.

Будь даже целое небо разорвано в клочья, эта гигантская птица полетела бы – выше, и выше, и выше – в поисках новых небес, новых звёзд, которые можно задеть крыльями.

Блай произносит:

— Тебе придётся прыгнуть.

— Что ты имеешь в виду? – смеюсь я.

Блай не успевает ответить, как Сумерки скользят вперёд, словно созданные из завывающего ветра, поднимаясь в воздух и ударяясь головой о высокий потолок пещеры.

Блай говорит:

— Давай!

Крылья Сумерек расправляются, как растекающиеся чернила, похрустывают, как согревающиеся кости. В их блестящих глазах я вижу душу, которую напела. Обителькрылы кричат.

Блай произносит:

— Ну же, Дельферния! Прыгай!

Мой брат. Блай. Мой брат говорит прыгать.

Так что я прыгаю.

Отталкиваюсь, вытягиваясь, руки и ноги, пламя, яркость и страх, прыгая – лечу – вперёд.

Приземляюсь на спину Сумерек, ноги свисают, в правом большом пальце жгучая боль. Мимм дёргает меня за жакет клювом, а Плутня кружит у меня над головой.

Сумерки набирают скорость, вырываясь из входа в пещеру в мягкий свет вечера.

Блай помогает мне забраться повыше, и я задеваю бедром крошащийся край бронеподобного пера. После чего усаживаюсь на спину птицемонстра.

Ветер хлещет выбившимися прядями мне по глазам, рот наполнен солью и небом. Обителькрылы парят, парят, словно никогда не были взаперти.

И мне всё равно, что я поцарапалась и у меня кровь, – я лечу.

Мы летим.

Вместе.

Жадно дует ветер. Мне от него не сбежать, как бы высоко ни взмыли в воздухе Сумерки. Мимм и Плутня летят над нами, создавая Блаю головной убор из перьев. Едва взошедшие звёзды подмигивают, словно глаза.

Мы парим над сгорбленными валунами, над серебристым краем извилистого утёса, сворачивая влево, к мертвенно-золотому саду.

Зависаем над ним, глядя в просветы между освещёнными луной ветвями.

Королева-дитя сидит на троне, который смастерили из древесины и осколков стекла. На голове покоится грубовысеченная из умолкамня корона. Королева-дитя всхлипывает. Господин Кроуиф спокойно стоит рядом с ней, его ладонь сжимает Линнину руку.

Линна.

На ней по-прежнему платье из колокольчиков.

Мы ждём, пока сад Всех безмолвий заполняют сотни владеющих.

Они встают кольцом вокруг Королевы-дитяти, Линны и господина Кроуифа. Стеной неозвученных угроз.

Моё сердце пусто, как полусгоревшее дерево.

Сумерки кренятся в воздухе. Сжимаю их перья. Их полёт зависит от борьбы в моём сердце точно так же, как полёт первых обителькрылов зависел от любви Первой Матери. Напоминаю себе: раз уж мой голос способен создавать души птиц, он может всё что угодно, и Сумерки успокаиваются, балансируя в разрежённом воздухе.

Ветер стихает, окутывая меня своим шелковистым холодом, и сердцем я приказываю Сумеркам опуститься на землю.

Когти Сумерек касаются рыхломшистого камня, они расправляют крылья, чтобы смести золотые кусты, крушат деревья, которые вздрагивают и падают. Даже дерево с ключами вместо листьев валится на землю со скрипом и треском. Владеющие разбегаются, прикрывая головы, не в силах закричать, не нарушив при этом законов Пагубагона. Смотрят на нас так, словно Сумерки прибыли, чтобы подвести их к вратам смерти.