Книга Отвернувшиеся девочки, страница 67 – Хэйли Чьюинс

Девятая Матерь никогда бы не пришло в голову их отпустить. Они заперты там. Знаю: я слишком далеко, чтобы это было взаправду, но чувствую запах обугленных перьев, слышу песни, удушаемые дымом. Даже ощущаю во рту металлический привкус расплавленного мерцания. Мимм и Плутня трепещут у моей груди, и меня наполняет резкое, пронзительное беззвучие.

Моё сердце оставляет всякую попытку борьбы.

А когда моё сердце перестаёт бороться – когда в нём не остаётся бури и звуков, – Сумерки жить не могут. Золотая душа покидает тело. На мгновение я вижу душу, которую напела – чудовищную душу, появившуюся из моих костей, – на фоне бескрайней черноты неба. Но затем та взмывает прочь. Ещё одна златопёрая птица потеряна навсегда. Крылья Сумерек – крылья Ульна – трескаются под нами, как закалённое стекло.

И я падаю.

Мы все падаем.

Всё, что я слышу, – море: море, которое тянется, чтобы меня забрать.

Моя кожа покрыта мельчайшей пылью – тем, что осталось от крыльев Ульна. Мимм и Плутня выпархивают из жакета и бьют меня по ушам.

Они идут за мной – волны с острыми зубами из кристаллизованной соли. Моё тело несётся сквозь пространство, охваченное болью. Закрываю глаза.

Девочек с певчими горлами поглощает море.

Девятая Матерь была права.

Вот оно, распухающее, словно синяк…

И я чувствую…

Перья.

Перья. Не воду. Не льдистые волны. Чувствую щипки клювов. Уже не падаю. Не падаю – но и не поднимаюсь. Сердце замирает, подпрыгивая, и я зависаю над бушующим морем, печальные песни птиц окружают меня, словно распускающийся сад.

Когда открываю глаза, вижу ночное небо. Мимм и Плутня пронзительно кричат надо мной. Не их перья касаются моей шеи и затылка. Задевают мои запястья и лодыжки своими краями. Перья подо мной.

Это обителькрылы.

Девятая Матерь выпустила птиц прежде, чем подожгла их дом.

И они прилетели за мной.

Они поднимают меня, медленно, медленно. Клювы дёргают меня за волосы, а крылья хлопают вопреки бешеному ветру. Они сплели подо мной сеть из чёрных перьев и блеска крыльев. Поднимают меня на своих спинах. Но мне кажется, будто меня удерживают только сладкие переливы их голосов.

Наблюдаю, как то, что осталось от Ульна – серый пепел, – движется подобно грозовой туче, приземляясь на поверхность моря, словно капли далёкого дождя. Плыву вверх, вверх, вверх сквозь слои тумана. По коже пробегают мурашки.

Есть и другие стайки обителькрылов, по обе стороны от меня, поднимающие остальных на своих спинах, некоторые птицы порхают между нами. Блай сжимает мою ладонь. Линну тоже поймали. Она неподвижно лежит на перине из чёрных перьев, рот открыт в изумлении. Нежные шелка Королевы-дитяти переносят через сгустившееся облако цепкие коготки и щёлкающие клювы птиц Первой Матери, крылья под ней, и крылья над ней.

Крылья под всеми нами, словно ветер научился петь.

Обителькрылы отпускают нас в саду Всех безмолвий, среди сломанных ветвей и раздавленных золотом лепестков. Они создают вьющуюся стену, защищая нас от владеющих, щёлкая клювами и хлопая крыльями беспорядочно царапающимся вихрем. Владеющие собираются молча, птицы цепляют коготками их щёки, если они подходят слишком близко.

— Они спасли нас, – говорит Блай. – Ты напела для них души. Помогла им вырваться из обители гораздо раньше, чем Девятая Матерь открыла небодверь, – а они спасли нас.