Книга Чугунные крылья Икара, страница 43 – Борис Конофальский

Он не мог сидеть на месте и всё время ходил по берегу вдоль моря, мучительно ища выход из сложившейся ситуации. Но выхода найти ему не удавалось. У него не было сил противостоять синдикату. Он это прекрасно понимал. Чувство лёгкого отчаяния то и дело волнами накатывало на него. И мысль о продаже дела уже не казалась ему такой кошмарной.

Сгущались сумерки, а он не собирался ни есть, ни спать. Сальваторе Швейман уже ушёл, приведя документацию в идеальное состояние.

Пацаны, за исключением Фернандо, дежурившего сегодня ночью, улеглись спать, а Буратино продолжал бродить по берегу и курил. Он ждал Рокко.

И Рокко появился. Он подошёл, молча прикурил папиросу от окурка Буратино. С удовольствием выпустив дым, сказал:

— Месяц вон какой, полнолуние скоро. И звёзд на небе куча, завтра, наверное, ясно будет. И жарко.

— Слышь, астроном, ты по делу чего-нибудь скажешь или будешь про звёзды вещать? — спросил Пиноккио.

— А чего ты такой нервный? — невозмутимо продолжал Чеснок.

— Рокко, хватит выпендриваться. Говори, взял судья деньги или нет?

— Взял, — сказал Рокко и сплюнул, — жаба он, шкура. От страха трясся, а деньги брал. На двух цехинах сломался.

— Говоришь, от страха трясся? — переспросил Буратино.

— Трясся, но на его месте я бы тоже трясся. Томазо, знаешь ли, не тот парень, чтобы такие фокусы терпеть, и Джеронимо знает это как никто другой.

— Ладно, давай-ка по делу. Что он сказал?

— Сказал, что наш заводик синдикату кость в горле, пойло у нас дюже дешёвое и по качеству лучше ихнего. Торговцы берут водку от синдиката потому, что боятся отказаться, а не потому, что дешевле.

— Я так и предполагал.

— Ещё сказал, что Томазо нас шибко не любит, мы его просто бесим.

— Это мы и без него знали. Что ещё?

— А теперь о главном, — сказал Чеснок и, стрельнув окурком в волны, продолжил: — люди чести допустили одну ошибочку.

— Ну?

— Они не взяли в долю дона, сначала не взяли. Потом, правда, Барера ходил к нему и сделал предложение, но предложил всего пять процентов доли. На что обиженный дон ещё больше обиделся и войти в долю отказался. Дальше — больше. Паоло Рыжий сидел в ресторане, когда ему передали, что дон отказался, а Рыжий был сильно поддатой, вот он и ляпнул: «Чёрт с ним, с доном, что ж нам теперь, на коленях его умолять, мы сами себе теперь доны, подумаешь, примадонна какая». И ляпнул это при свидетелях. Теперь все ждут, что скажет сам. Но он ничего не говорит, потому как даже ему сейчас тягаться с синдикатом не под силу.

— Да ну?

— Не «да ну», а точно, ведь в синдикат помимо людей чести, входят и Фиксатый, и Туз, и Марчело Шпын, и Гальпарди. Семь банд без малого. А у дона Базилио всего человек десять, не больше. Вот тебе и арифметика. В общем, у дона и синдиката размолвочка вышла. Сильна размолвочка.

Тут Буратино обнял дружка, крепко обнял.

— Ты чего, — удивился Чеснок, — брось ты эти глупости, а то увидит ещё кто. Мало ли что подумают.

— Пусть думают, что хотят, брат Рокко, — смеялся Буратино, — пусть думают. Ах, как ты меня порадовал. Как порадовал!

— Чудной ты, честное слово, — усмехался Чеснок.

— Мы теперь не одни, Рокко, мы теперь с доном. Завтра же к нему поедем.

— Так он и станет с нами говорить, — усомнился приятель.

— Если всё, что ты рассказал, правда, то станет. А что ещё тебе рассказал судья?