Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 160 – Борис Конофальский

— Наш славный воин тогда и рыцарем не был, по дворцу идёт, сапожищами стучит, мечом гремит, взгляд такой, что наши монахи от него шеи в плечи втягивали, взгляды отводили. Я уже тогда подумал, что этот воин далеко пойдёт, если не сгинет где-нибудь из-за своей безудержной храбрости, — тут он улыбался. — И вот, как мы видим, сей герой не сгинул.

Все понимающе улыбались, а баронесса цвела от вина и от гордости: да, вот такой у меня супруг, Богом данный. Тем не менее она не удержалась и уже к концу ужина, к поданным печеньям, сыру и фруктам с белым вином, заметила тихо:

— Уж и не знаю, чем нашей графинюшке приглянулся господин Цумеринг… Рябой, плешивый… Видно, богатством только.

Волков смотрит на неё холодно:

«Господи, что ж за бестолочь? К чему это она? Зачем? Только что улыбалась на его болтовню. А тут на тебе: плешивый, рябой… Или это она от неприязни к Брунхильде? А-а, ну, скорее всего. И откуда только узнала, что Цумеринг — избранник графини? Интересно даже… — и единственная мысль на сей счёт только и была у него: — Бруно! Ну а кто ещё? Вот чёртов болтун! Уж скажу ему при случае!».

А потом он и Цумеринг встали из-за стола, а дамы и хозяин остались сидеть; у дам завелся разговор, как у них водится, о домах, и баронесса с большим удовольствием сетовала, что ну никак не может переехать в замок, хотя тот уже почти достроен.

Генерал и казначей Его Высокопреосвященства встали у окна, а за стёклами уже ночь, тихо, на столе горят свечи, дамы щебечут, и у мужчин нашлась тема для разговора. И, конечно, Цумеринг завёл речь о деле, ради которого они сюда приехали. И начал он с выгод и перспектив. И то, и другое с его слов было весьма радужным. Он многое обещал генералу. Ну, ежели, конечно, всё пойдёт правильно, по плану. И как почти сразу понял барон, по плану казначея Его Высокопреосвященства. А для свершения сего плана в первую очередь Цумеринга интересовало, сможет ли барон обеспечить хождение векселей при казначействах Вильбурга и Швацца. И, судя по всему, честный и прямой ответ генерала Корнелиуса немного… ну, если не огорчил, то во всяком случае озадачил. А сказал ему генерал вот что:

— Вы слишком многого от меня ждёте, господин Цумеринг. Моё влияние при дворе в Вильбурге нынче, после отъезда графини и после отставки канцлера, ограничено, новый канцлер скорее мой недруг, чем друг. А казначей, хоть и не является моим явным противником, но уж точно не пойдёт против канцлера. А что касается Винцлау… Тут можно будет сказать что-либо только после того, как свершится бракосочетание между маркграфиней Оливией и графом Сигизмундом. Как только это произойдёт, как люди графа займут нужные места при дворе, тогда я смогу уже вам сказать что-то вразумительное. Полагаю, что в то время у меня уже будет благоприятный шанс.

— Но ведь маркграфиня, как говорят, к вам благоволит, — казначей Его Высокопреосвященства выказывал тут большую осведомлённость, — может быть, вы сможете с нею поговорить до того, как всё это произойдёт.

— Уж и не знаю, кто вам рассказал о расположении ко мне Её Высочества, да только пусть даже так и будет, но всё дело в том, что местные сеньоры не очень-то ей подвластны. А меня так вообще не возлюбили. И повод у них для того имеется.

После чего они продолжили разговор у окна. И был он полезен для них обоих. И говорили господа до тех пор, пока баронесса не сказала супругу: