Книга Элеонора Августа, страница 86 – Борис Конофальский

Нет, это предложение явно не понравилось делегатам. Они опять переглянулись. Уж им никак не хотелось прослыть людьми, которые дали добро на такое безжалостное увечие своих людей и союзников. Нет, конечно нет, не готовы были господа переговорщики брать на себя такую ответственность.

— Или все-таки вы предложите мне золото, господа? – видя их нерешительность, продолжил кавалер. – Я просил у вашего ландамана десять тысяч гульденов.

— Сия цена чрезмерна, – сразу отозвался комиссар Хонкель.

— И какова же будет нечрезмерная цена? – спросил у него Волков.

— Совет одобрил четыре тысячи дукатов золотом, – отвечал, не задумываясь, Хонкель.

«Четыре тысячи? Нет-нет-нет… Да и вообще, сдается мне, что ты, мерзавец, врешь».

— Это цена пленных или это цена снятия осады? – уточнил генерал и этим уведомил делегатов, что на два дела сразу этой суммы ну никак не хватит.

Господа теперь не только стали переглядываться, но сблизились, начали шептаться меж собой. И после такого рода совещания Хонкель сообщил:

— Шесть тысяч гульденов, и вы отдаете нам пленных, снимаете осаду и выводите гарнизон из Висликофена.

— Вы слыхали, какая наглость! – воскликнул Кленк.

Господа старшие офицеры заерзали в креслах. Они были солидарны с ландскнехтом, в том сомнений не было. А младшие, которые стояли за их спинами, начали шептаться. Но теперь Волков уже не обращал на них внимания. Теперь, в этих прениях, он почувствовал запах столь вожделенного им мира. И ради него кавалер был готов идти на уступки даже в том случае, если это не понравится его офицерам.

— Десять тысяч, и я снимаю осаду, отдаю вам пленных и вывожу гарнизон из Висликофена.

— И тогда вы уводите своих людей на свой берег реки! – радостно, едва не вскочив с места, воскликнул Хонкель, ни с кем больше не посоветовавшись. И при этом ни Новен, ни Брумхаймер его не одернули.

Волков это заметил. Получается, они сразу были согласны на десять тысяч золотых. Значит, уступать он им больше не обязан.

— Нет, десять тысяч гульденов, и я отдаю вам пленных, снимаю осаду и вывожу гарнизон из Висликофена. Но войско останется на этом берегу. Я отойду к Милликону, в свой лагерь, и буду ждать там вашу делегацию на переговоры. Пусть приезжает ландаман сам. – Так переговоры становились более весомыми. – Буду ждать одну неделю, после начну войну.

— Мы передадим ваши пожелания совету кантона, – заверил Новен.

— А еще передайте уважаемому кантонсраату вашей земли, что ответа я буду ждать до утра, до рассвета, а после начну бить стену и казнить пленных.

— Мы передадим это совету.

— Господа, чтобы совет ваш еще быстрее принимал решения, так передайте ему, что, пока не будет промеж нами мира, я приостанавливаю всякую вашу торговлю по реке. Отныне ни одна лодка не пристанет к вашему берегу и не отплывет от него и ни один плот с лесом. А то, что отплывет, так будет мною взято.

На это господа переговорщики ничего не ответили. Лишь Новен кивнул, показывая, что передаст все сказанное генералом совету.

«Ну вот, кажется, и пошло дело, не так уж эти горцы и воинственны, не так уж яростны становятся, особенно когда пушки бьют стены их столицы».

Теперь, после волнения и тревоги, Волков мог немного успокоиться. Пока… пока дело шло как ему надобно, в том русле, которого он и добивался. Правда, офицеры уходили от него не очень довольные. Один фон Реддернауф вроде был доволен, поклонился да ушел себе. А остальные так ему кланялись, словно он их только что оскорбил. Даже Карл Брюнхвальд – и тот в глаза ему не смотрел, отворачивался. «Чего им надо? Угрюмые пошли, недовольные. А Кленк еще и посмотрел как на врага». Откланивались они чересчур сдержанно. Никто ему и слова не говорил, а Роха – так тот, немного отвернувшись, рукой махнул, и жест его выражал: мол, не то все это.