Книга Плохая война, страница 42 – Борис Конофальский

— Нет, знамени моего вам держать не нужно. Но епископ благоволит к нам и желает мне и моим людям устроить шествие перед Рождеством в Малене.

— Ах, как мудр наш епископ! – с улыбкой произнесла красавица.

— Да, мудр, мудр, – соглашался с ней кавалер. – В общем, нужно купить ткани, синей и белой, для шарфов офицеров, для лент сержантов, для сюрко, а господин Максимилиан Брюнхвальд не большой знаток лавок и портных в городе. Не согласитесь ли вы ему помочь, Бригитт? Нужно будет съездить со знаменосцем в город и подготовиться к шествию.

— А жене вашей надобно быть с вами на шествии? – сразу спросила Бригитт.

Об этом кавалер совсем не подумал. Он понял, что правильно сделал, что обратился к госпоже Ланге.

— Коли жене надобно быть с вами, так в карете ей ехать или пешком идти? Если в карете, то нужно и карету в ваши цвета выкрасить.

И это было правильно задумано. Госпожа Эшбахт, судя по лицу ее, мужа едва терпеть могла, но показать всем, что дочь графа с ним в шествии участвует, было весьма разумным. Ничего, потерпит, посидит в карете, помашет платочком городскому люду.

— Да, – после некоторого раздумья сказал он, – как хорошо, госпожа Ланге, что у меня хватило ума обратиться к вам, вы всегда все хорошо придумываете. Значит, вы поможете моему знаменосцу?

— Конечно, и, если нужно, съезжу с господином Максимилианом в город, – сказала рыжеволосая красавица, улыбаясь, как улыбаются люди, гордые собой. – Господин знаменосец, сколько нужно будет пошить сюрко, сколько офицеров будет в шествии, сколько сержантов?

Юноша растерянно уставился на Волкова, откуда он мог это знать, он еще никогда в жизни не планировал шествия.

— Все мои офицеры, весь мой выезд, и двенадцати сержантов будет достаточно, – ответил кавалер.

— А сколько нужно… – начал было Максимилиан, но Волков остановил его жестом.

— Пойдемте, Максимилиан, – повернулась к нему Бригитт, – сами все посчитаем. Не будем мешать господину.

Вскоре Бригитт велела запрягать карету, и они с Максимилианом поехали в Мален, обещая вернуться сегодня же.

А Волков позвал брата Семиона. Хитрый монах, кажется, собирался с ним на войну, солдат вдохновлял, готовился, с важным видом рассуждал о том, что Бог на правой стороне. Но за все дни, что шла кампания, он ни разу не попался Волкову на глаза. Ни в обозе, ни в лагере, ни на пиру в честь победы его не было. Кавалер хотел узнать у него, где же он был все это время. Вроде на войну вместе со всеми собирался, неужто, не веря в победу господина, убоялся гнева еретиков? Да, попов горцы не жаловали, но брат Ипполит находился в войске безотлучно. А вот этот…

Как только брат Семион пожаловал и Волков собирался уже начать с ним разговор, так из своих покоев спустилась госпожа Эшбахт. Едва кивнула мужу и монаху, хотя те ей кланялись, а кавалер так и вовсе из-за стола встал, и, больше не поднимая головы, молча уселась за столом с рукодельем. Стала вышивать что-то, позвав к себе одну из дворовых баб для разговора и помощи.

Говорить кавалеру сразу расхотелось: жена сидела тут с таким видом, с такой кислой миной, что какие уж тут разговоры. Она так кривила губы, что и не понять было, отчего сие происходит. Оттого что дурно ей, оттого что муж ей ненавистен, или оттого что она ненавидит здесь все. И так стало кисло от ее нехорошего и тоскливого лица в обеденной зале, что будь зимой мухи, так они бы дохнуть стали.