Книга Плохая война, страница 44 – Борис Конофальский

— А вы уже продали тот уголь, что был в первой барже?

— Мы продали его, едва разгрузив, – похвастался Бруно Дейснер. – Его купили тут, мы даже за доставку в Мален не платили. Торговец свинцом Шонер прислал своего представителя, коммуна Нозельнауф тоже, так они едва не поссорились из-за нашего угля. И тот и другой хотели купить его весь. Пришлось делить.

— Вот как? И что, хороша вышла прибыль?

— Двадцать четыре крейцера с корзины, это больше, чем мы думали.

— Двадцать четыре крейцера? – Волков задумался. – А корзин было в барже шестьдесят?

— Шестьдесят четыре, дядя, – отвечал племянник чуть не с гордостью.

«Пятнадцать с лишним талеров с одной баржи? Очень неплохо. Очень».

Тут кавалеру пришла в голову одна мысль. Он подумал о том, что курфюрст был бы вовсе не против, поставь Волков на своей земле, прямо у амбаров, таможню для него, с которой герцог стал бы собирать таможенный сбор.

«Да, с сеньором, конечно, придется делиться, но это будет хороший повод для примирения. Святым отцам это не понравится. Они надеются, что я втяну герцога в войну с кантонами. Господь с ними, пусть надеются. Их надежды пусты, герцог не хочет никаких войн. Он скорее меня бросит в застенок, чем ответит кантонам. Да и я уже устал. В самом же деле, не может один рыцарь вечно воевать с целым кантоном, который больше графства Мален раза этак в два, по населению в четыре, а по деньгам раз в десять, святые отцы должны понимать, что рано или поздно горцы меня разобьют, схватят и казнят. Впрочем, святые отцы найдут иной способ, как стравливать курфюрста и горных еретиков, за ними не станется».

Волков еще раз посмотрел на реку, на суету рабочих у пристани. В общем, все, что делалось на берегу, ему было нужно.

— А что это у вас за бумага? – спросил он и, склонясь с коня, забрал лист у племянника.

Цифры, цифры, перечеркнутые столбцы, буквы, обрывки слов. Все написано корявым почерком человека, не умеющего толком писать.

— Что все это значит?

— Кажется, дядя, что наш архитектор, господин де Йонг, нас обворовывает, – медленно произнес Бруно Дейснер.

А вот это было очень хорошо – нет, не то, что их обворовывают, а то, что этот мальчишка уже стал об этом думать.

— Вы сами об этом подумали или вас надоумил кто? – спросил Волков, все еще изучая лист с каракулями.

— Сам, дядя, кто ж меня мог надоумить, – отвечал племянник.

А это еще больше порадовало дядю. То есть у юноши совсем трезвый, склонный к доброму недоверию разум. Кавалер даже не нашелся, что сказать в похвалу. А ведь совсем недавно, может, еще весной, брат Ипполит говорил ему, что племянник не очень охоч до наук, а тут вон как обернулось.

— Показалось мне, дядя, что господин де Йонг берет с нас за материалы больше, чем расходует. Вот я и решил посчитать тес и столбы, что пойдут на навесы, и сравнить с тем, что он купил.

Волков понимающе кивал, одобряя каждое слово юноши, а потом спросил:

— А вы только де Йонгу не доверяете? Или, быть может…

— Нет, не только, и купцам, что у нас покупали уголь, не доверяю, и этим господам из Рюммикона тоже: в прошлый раз оказалось, что не все корзины полны углем доверху, как должно. И лодочникам – в прошлый раз как тес нам везли, так крали у нас. Вот поэтому я думаю, что за всеми всегда считать надобно.