Книга Плохая война, страница 70 – Борис Конофальский

* * *

Ужин уже подали, и нога, согревшись, уже не так болела, и жена была не зла, как обычно, а Бригитт так и вовсе весела и за столом не умолкала:

— Ленты сегодня лучшим вашим сержантам меряла.

— Ленты девицы носят, – поправил ее Волков. – Сержанты носят нарукавные банды, чтобы в бою и в строю сразу сержанта было видно.

— Да-да, банды примеряла, и они хороши, краски ярки, материи прочны, но вот у сержантов ваших одежда грязна очень, видно, они ее не стирают совсем.

— И в походе не до чистоты, а уж в бою так и вовсе, – пояснил кавалер.

— Так то в войне, а мы на ход собираемся, весь город придет на нас смотреть, – заметила Бригитт и с аппетитом принялась за куриный бок, жаренный с чесноком.

И вот в этом она права.

— Велю одежду стирать и мыть, доспех всем велю чистить, – кивнул Волков, тоже с удовольствием поедая курицу.

Ни он, ни Бригитт не видели, как к их разговору вдруг стала прислушиваться госпожа Эшбахт. Обычно ко всему безучастная, за столом молчаливая, а тут вдруг заинтересовалась.

— Велите, велите, а то шествие уже через два дня, – заметила госпожа Ланге.

Элеонора Августа оторвалась от трапезы, посмотрела на мужа, но спросила у Бригитт:

— И что это за шествие вы устраиваете?

— То не мы устраиваем, – ответила Бригитт довольно, словно хвастаясь. – То город в честь победы нашего господина над горцами просит его быть с шествием на Рождество. Город сам оплатит нам барабанщиков и трубачей, а мы будем шествовать от южных ворот до кафедрала, где епископ станет читать рождественскую мессу.

Волков вздохнул, понимая, что зря Бригитт болтает так много. И как в воду глядел, жена вдруг положила кусочек курицы, что держала в пальчиках, в тарелку, посмотрела на Волкова, и во взгляде ее читались удивление и даже обида.

— Господин мой, отчего же вы не говорили мне, что город просил вас провести шествие? Почему же я ничего не знаю о вашем шествии?

Волков сам удивляется, в свою очередь. И он, и его господа офицеры, и Бригитт неоднократно говорили об этом, тут же, в этой зале, за этим столом, в присутствии госпожи Эшбахт. Как она могла не слышать их разговор? И пока он удивлялся и думал, что ему ответить, встряла Бригитт:

— Так это оттого, что вам славные дела господина нашего неинтересны.

О господи, уж лучше бы она молчала. Элеонора Августа напряглась, вытянулась, выпрямила спину и стала нервно вытирать полотенцем жирные пальчики, не отводя ледяного взгляда от госпожи Ланге. А потом, все еще глядя на Бригитт, проговорила твердо, явно адресуя слова только Волкову:

— Желаю на шествии при вас быть и на мессе праздничной у епископа при вас быть, как жене положено.

— Хорошо, – поспешно согласился Волков, пока Бригитт еще чего не сказала.

Но Бригитт и не думала замолкать:

— Да к чему вам это? Хочется вам таскаться по холоду? Сидели бы уж дома.

Тут Элеонора Августа вытерла руки, отбросила полотенце, встала и, так же глядя на Бригитт, обратилась к Волкову:

— На шествие я поеду, хочу мессу епископа слушать и при муже своем сидеть. – Она помолчала и добавила победно: – Господин мой, прошу вас нынче ночью спать в моих покоях. Устала я одна спать, словно незамужняя какая. – И, выйдя из-за стола, направилась к лестнице, что вела на второй этаж.

Волков молчал, знать не знал он, как ему быть в этой ситуации. Что сделать? Что сказать? Бригитт же покраснела от злобы, так была зла, что стала не так хороша, как обычно, так зла, что ногти на пальчиках, что стакан сжимали, побелели.