Книга Стражи восемнадцати районов, страница 98 – Антонина Крейн

За это время мы успешно спасли город от одного проклятого духа и одной проклятой куклы (заодно арестовав ее чокнутого создателя). Я увидел Феликса в бою, а сам имел возможность зачаровать проклятого музыкой.

Сейчас Рыбкин самоуверенно взял книгу, на которой я спал. Вгляделся в текст и цокнул языком.

— Ты не добрался даже до третьей главы. Лентяй!

— Потому что я читаю внимательно, а не как некоторые, – пробубнил я оскорбленно и, зевая, поплелся в ванную – умываться.

— Я тоже читаю внимательно! – уверенно крикнул Рыбкин мне вслед. – Просто еще и быстро.

Это была правда. Несмотря на свой легкомысленный облик, Феликс умел сосредотачиваться так, что проглатывал толстую книгу за вечер. Я сначала думал, он читает по диагонали и упускает две трети информации. Но, проэкзаменовав его пару раз, вынужден был признать, что он действительно все запоминает.

Еще один повод завидовать блистательному Феликсу Рыбкину.

Предыдущий повод появился у меня вчера, когда мы отправились на вечеринку студентов-колдунов, приехавших сюда из Москвы на стажировку. Гавриил попросил нас познакомиться с ними, пообщаться и заодно приглядеть, как бы они чего не учудили. Их было человек пятнадцать, они сдвинули столы в одном из атмосферных баров в районе Кирочной улицы и гудели так, словно были представителями улья.

Мои социальные навыки всегда оставляли желать лучшего, но в этот раз я последовательно бил все антирекорды коммуникации.

Я не запомнил ни одного имени. Я путал лица. Мне нравилось сидеть в уголке и слушать колдунов, как подкаст, но эти бешеные экстраверты полагали, что я страдаю, раз молчу, и потому считали себя обязанными общаться со мной. Я отвечал то слишком тихо, то слишком громко; то слишком коротко, то слишком длинно.

Я не понимал, как мне следует вести себя с ними – с теми, для кого я теперь был уважаемым господином стражем. Я должен выглядеть крутым и недосягаемым? Умудренным и снисходительным? Или таинственным, укутанным ответственностью, словно мантией?

Понятия не имею, как до́лжно было. На деле я казался себе яйцом, разбитым не на той сковородке и теперь медленно поджаривающимся от неловкости.

Ну а Феликс превзошел себя. Клянусь, я бы не хотел буквально оказаться на его месте – в самом центре компании, под перестрелкой взглядов, – но точно не отказался бы чувствовать такие же удовольствие, легкость и радость, какие были написаны на его улыбающемся лице. Он ко всем мог найти подход, и люди, болтая с ним, словно наполнялись золотистым светом изнутри.

Феликс Рыбкин.

Первый страж Адмиралтейского и Василеостровского районов.

Я тайком смотрел на него, вздыхал и думал, что завидую его теплу и доброте.

Мне всегда было интересно, в каких условиях нужно взрослеть, чтобы вести себя настолько открыто. Мой опыт общения с подобными людьми показывал, что большинство из них росли со стойким ощущением безопасности. «Мир добр и рад тебе, люди – хорошие» – словно было прописано у них в установочном файле. И поэтому, соприкасаясь с окружением, они расцветали и наполнялись энергией. Жизнь была их игровой площадкой, а люди – друзьями в песочнице. И конечно, такие оптимисты обожалииграть.

Я же был устроен иначе.

Я рос с ощущением, что мир – это очень холодное место, полное бытовых конфликтов. Ничего сверхдраматичного, но… Нужно постоянно держать себя в руках, постоянно прятать мысли и чувства, иначе «что о нас люди подумают». Нужно быть как все, однако, если эти «все» пойдут прыгать с крыши, мне самому стоит пойти к учительнице. Хотя быть доносчиком плохо. Однако если ты доносишь взрослым на детей – уже хорошо, потому что ты как бы на стороне добра. Но почему это «добро» всегда выглядит как несчастная женщина лет сорока с заплаканными глазами? И в какой момент осмотрительность становится просто трусостью и опасность ты видишь даже в прыжке с обычной скамейки в снег?