Книга Владычица Авалона, страница 269 – Мэрион Зиммер Брэдли

«Стой! – зажурчал тихий, текучий Голос. – Вода зальет твой огонь так же, как Великое Море Смерти поглотит твою жизнь».

Повсюду вокруг сгустился туман. Талиесин жадно хватал ртом воздух. А в следующий миг свет его погас.

— Да будет так, – прохрипел бард, закашлявшись. – Вода гасит огонь, а смерть разымет это тело на частицы. Но в воде таится воздух, и частицы эти еще переобъединятся заново и напитают новое пламя… – Талиесин знал, что так и будет, но верилось – с трудом. В кромешной тьме он попытался вдохнуть, в легкие хлынула вода – и он канул в темное, бессонное море.

Все происходило совсем не так, как он ожидал.

Искра сознания, что некогда была Талиесином, размышляла, что сталось с его арфой. Бард больше не чувствовал собственной плоти. Он потерпел поражение. Может статься, поутру на Торе найдут его покинутое тело и удивятся: как это можно утонуть на твердой земле? Что ж, пусть удивляются. Он обдумывал эту мысль так отстраненно, словно речь шла не о нем. Он парил в нигде, в пустоте вне каких бы то ни было проявлений и воплощений: воля, и память, и сама его суть постепенно растворились, и он обрел покой.

Он мог бы оставаться там до скончания вечности, если бы не голоса.

«Дитя земли и звездных небес, восстань…»

«Почто ты тревожишь того, кто покончил с миром и его мучениями? Пусть спит спокойно в Моем котле. Он принадлежит Мне…»

Талиесину казалось, что он уже слышал этот разговор когда-то прежде, но тогда тьму принес с собою мужской голос.

«Он присягнул делу Жизни; он дал обет нести священный огонь в мир…»

И это тоже он уже слышал. Но кого же они обсуждают?

«Талиесин, мерлин Британии призывает тебя…» – гонгом прозвенел голос.

«Талиесин мертв, – отозвался женский голос. – Я поглотила его».

«Тело его живо, и он нужен миру».

Бард прислушался с некоторым интересом: он вдруг вспомнил, что это его звали Талиесином – когда-то давным-давно.

«Он мертв, – промолвил мужской голос. – От него потребовали больше, нежели он мог дать. Забери покинутое им тело и делай с ним что хочешь». Повисло долгое молчание, а затем в тишине внезапно раздался низкий и густой мужской смех.

«Ты тоже должен вернуться, ибо мне нужны твои воспоминания. Впусти Меня, сын мой, и ничего не бойся».

Пустота вокруг него постепенно заполнялась некоей всеобъемлющей, золотой Сущностью. Талиесин утонул во Тьме; теперь он пылал в Свете. Тьма обнимала его, но это сияние медленно, но верно пропитывало его, проникало внутрь, до самого сердца. И хотя ему было страшно, он понимал: он предложил себя в жертву, и жертва принята – и в последнем порыве самоотречения он распахнул дверь и впустил того, Другого.

Перед ним возникло лицо мерлина, а в следующий миг двое стали Едины.

Подземный коридор заблистал и заискрился. Мерлин поглядел вверх и увидел – размыто и смутно, словно бы сквозь переливчатую толщу воды – первый отблеск восходящего солнца.

Талиесина искали с самого заката, когда он так и не пришел к вечерней трапезе. Все лодки были на месте; значит, бард все еще на острове – если, конечно, не утонул в озере. Вивиана то плакала, то бранилась на чем свет стоит: вот теперь она на собственной шкуре прочувствовала, как беспокоился бард, когда она сбежала с Авалона. Если бы она только умела играть на арфе, – а она в этом искусстве так и не продвинулась дальше первооснов, – она бы песней призвала его домой. Но арфа тоже исчезла. Это давало надежду: если бы Талиесин решил свести счеты с жизнью, конечно, свой драгоценный инструмент он бы уничтожать не стал.