Книга Лесная обитель, страница 170 – Мэрион Зиммер Брэдли

— …Осталось лишь скопище трусов и малодушных. И если вы, наконец, отыскали их, то не потому, что они решили помериться с вами силами, а потому, что податься им больше некуда.

Слушая, как этот спокойный, доброжелательный голос развенчивает героику славного образа каледонцев, Гай был почти готов возненавидеть Агриколу. Но не согласиться с его выводами юноша не мог: одержав сегодня победу, римляне положат конец борьбе, которая тянется вот уже пятьдесят лет^[30].

Гаю казалось, что этот человек воплощает в себе самую суть истинно римского духа, как себе представляет его Мацеллий. Невзирая на то, что род Агриколы происходил из Галлии и возвысился благодаря успехам на государственной службе сперва до сословия всадников, а затем и до сенаторов, в глазах Гая наместник был сродни древним героям республиканского Рима.

Подчиненные Лициния были искренне к нему привязаны, но в том, как офицеры смотрели на Агриколу, Гай ощущал нечто большее: безоговорочную преданность, которая помогала им сохранять твердость духа даже в такие минуты, как сейчас, когда собравшиеся на горе дикари начали приводить себя в боевое исступление, горланя боевые кличи и колотя по щитам. По-видимому, все, кому довелось служить под началом Агриколы, были готовы идти за ним в огонь и в воду. Гай, глядя на суровый профиль военачальника и слыша, как он говорит – спокойно и невозмутимо, как если бы беседовал с друзьями в своей палатке, – внезапно подумал: «Такая преданность создает императоров». Возможно, у Домициана есть все основания опасаться наместника.

Каледонцы выстроились на ближних высотах, причем ряды их разместились на холмах как бы ярусами, один над другим, нависая над равниной. Но вот неприятельские колесницы, везущие копейщиков, стремительно ринулись вниз по склону. Вокруг носились всадники, низкорослые лошадки, юркие и проворные, мчались во весь опор, возничие раскачивались из стороны в сторону на плетенных из ивняка помостах, а копейщики с хохотом потрясали оружием.

В глазах Гая то было зрелище, исполненное красоты и жути. Он понимал, что взору его вживе явлен воинственный дух Британии – таким, как видели его Цезарь и Фронтин, – и догадывался, что после сегодняшней битвы никогда и никому более не узреть его во всем величии и славе. Колесницы с грохотом летели вперед: в последний момент они развернулись, и метательные копья с глухим стуком ударили в римские щиты. Воины, пробегая вдоль оглоблей и между лошадей, подбрасывали в воздух сверкающие мечи и снова ловили их на бегу. Северяне пришли на битву словно на празднество; торквесы и витые браслеты блестели под солнцем. Мало кто был в кольчуге и в шлеме; большинство сражались в ярких клетчатых туниках или полуобнаженными, по светлой коже вились нарисованные синей краской спиральные узоры. Даже сквозь грохот колес Гай слышал, как каледонцы похваляются своей доблестью, и чувствовал не ужас, но горькую скорбь.

Один из трибунов бурно запротестовал: Агрикола спешился, и подоспевший слуга увел его коня с поля боя. На всех остальных лицах отразилась мрачная решимость. Все понимали: что бы ни случилось с войском, Агрикола спасаться бегством не намерен. «Они станут защищать командира ценой своей жизни, – подумал Гай. – И я тоже», – вдруг осознал он. Несколько штабных по примеру Агриколы тоже спрыгнули с коней; остальные, повинуясь негромким приказам военачальника, легким галопом понеслись вдоль строя. Гай натянул поводья, не зная, что делать.