Книга Марго-королева любви, страница 52 – Алексей Фирсов

Он не предал. Он сохранил свою честь, заплатив за нее каждым вершком своей измученной плоти.

Казнь назначили на Гревской площади. Рано утром.

Я хотела быть там. Хотела броситься на эшафот, закрыть его собой. Но Наваррский, мой муж, проявил неожиданную силу — он запер меня в спальне, приставив к дверям своих верных гасконцев.

— Если вы выйдете туда, Марго, матушка убьет и вас, и его прямо на месте, — хрипло говорил он, удерживая меня за плечи, пока я билась в его руках, кусая губы до крови. — Дайте ему умереть красиво. Это всё, что мы можем для него сделать.

В час казни я упала на колени перед распятием. Я чувствовала, как в тот самый миг, когда тяжелый топор опустился на деревянную плаху, внутри меня что-то оборвалось с тонким, хрустальным звоном. Свет в комнате померк. Я знала — его больше нет. Моего ангела, моего единственного света в этом проклятом замке, больше не существовало.

Но я не могла позволить, чтобы его голову, его прекрасное лицо, выставленное на позорном столбе Монфокона, клевали вороны и обдували холодные ветры.

Ночью, подкупив палача огромной суммой золота , я добилась своего. Мэтр Кабош передал моим доверенным людям тяжелый холщовый мешок.

Я встретила их у черного хода. Когда мешок развязали, бледный лунный свет упал на лицо моего Жозефа. Оно было поразительно спокойным, словно он просто уснул после долгой скачки. Я опустилась на колени прямо на холодные камни, не обращая внимания на кровь, пачкающую подол моего черного плаща, и в последний раз поцеловала его ледяной лоб и застывшие губы.

Спустя годы сплетники и борзописцы будут рассказывать бредни, будто я набальзамировала его голову и хранила её в тумбочке у своей кровати. Боже, какие идиоты! Они приписывали мне безумие некромантки, забывая о простых законах природы. Человеческий труп или его отсеченная часть уже через несколько дней после смерти смердят так, что вынести это невозможно, никакие эссенции не способны обмануть тлен. Суньте кусок сырой говядины в свою тумбочку хотя бы на неделю, и вы сами всё поймете!

Нет, я не была сумасшедшей, цепляющейся за гниющую плоть. Я любила живого Жозефа, его горячее дыхание и сияющий взгляд, а не жуткие останки, изуродованные топором палача.

Я взяла острые ножницы и аккуратно срезала одну густую, смоляную прядь с его головы.

— Прощай, любовь моя, — прошептала я.

Я приказала своим самым верным слугам той же ночью тайно похоронить голову Ла Моля в тихом саду аббатства, под сенью старых деревьев, где его покой не потревожили бы ни вороны, ни королевские ищейки. Земля скрыла следы жестокости Валуа, вернув моему ангелу достоинство даже в смерти.

А срезанную прядь я поместила в тяжелую золотую ладанку, которую повесила на грудь. Этот крошечный медальон стал моей святыней на многие годы.

Всякий раз, когда мне было невыносимо плохо, когда предательство брата или интриги матери душили меня, а отчаяние грызло сердце, я запиралась в своих покоях. Я открывала золотую крышечку, осторожно гладила пальцами мягкие черные волосы и тихо разговаривала со своим милым Жозефом. Для меня он навсегда оставался там — живым, сияющим, двадцатичетырехлетним юношей, чья любовь оказалась сильнее дыбы и плахи. Он слушал меня, и его незримое присутствие давало мне силы дышать дальше.