Книга Дикая роза поместья или Ты не покоришь меня, внезапный муж, страница 57 – Олеся Герус

Думала: всё это было. Это не придуманное.

И тут же — тихо, из угла, куда она не смотрела специально, — другое: а что, если это снова капкан? Что, если она снова убедила себя? Что, еслидела, которые не закрыл— это что-то, что изменит то, что было?

Она не знала.

Именно это было невыносимее всего — не знать. Стоять на крыльце в мороз и не знать.

Корас подошёл, встал рядом.

— Прикажете что-нибудь, госпожа?

Она посмотрела на него.

— Прикажи подать чай в кабинет, — сказала она. — Я буду работать.

— Да, госпожа.

Она вошла в дом.

В кабинете — его кабинете, они работали здесь вместе иногда — она села за стол. Взяла бумаги. Открыла счета.

И сидела, глядя на цифры, которые не складывались — не потому что были неправильными, а потому что в голове было другое.

Думала: я привыкла к нему. Слишком привыкла. Привыкла к его теплу, к его голосу в доме, к тому, что он появляется там, где она есть. Тело помнило его — остро, физически, в том конкретном смысле, который она не могла и не хотела игнорировать. Хотела, чтобы он был рядом.

И именно это было страшно.

Не его отъезд. А то, что его отъезд был так ощутим.

Она отложила перо.

Встала. Подошла к окну — смотрела на аллею, по которой ушла карета. Пусто. Только следы полозьев на снегу.

Думала: я графиня Астерн. У меня есть ферма, которую строят. Мельница, которая работает. Деревни, которые знают меня по имени. Тоше, который ждёт в конюшне. Лес, который я знаю уже наизусть.

Думала: этого достаточно. Это моё, это настоящее, это никуда не денется.

Думала, тихо, честно: но его не хватает. Уже — не хватает. И он уехал час назад.

Это было неудобной правдой.

За окном снег лежал ровно, нетронуто. Лес стоял тёмный, плотный.

Она вернулась к столу.

Взяла перо.

Написала в блокноте — не счета, просто слова, которые надо было куда-то деть: есть дела, которые не закрыл. Объясню когда вернусь.

Смотрела на это.

Потом написала ниже: ферма. крыша западного крыла. письмо Лите. цены на весенний рынок.

Дела. Её дела. Настоящие, конкретные, требующие рук и головы.

Она начала работать.

Но в комнате было тихо — той тишиной, в которой слышно отсутствие.

Две недели без него прошли иначе, чем она ожидала.

Она ожидала — если честно с собой — что будет легче. Что вернётся то спокойное одиночество, которое было в первые недели в усадьбе, когда она строила свой ритм, свой день, своё пространство. Когда усадьба была её и только её, и это было хорошо — просторно, свободно, без необходимости думать о ком-то ещё.

Не вернулось.

Дом был тот же — те же комнаты, те же коридоры, тот же сад за окном. Но что-то в нём изменилось, и изменение это было не в стенах, а в ней. Она ходила по кабинету и замечала его вещи — книгу, которую он оставил открытой и не закрыл, перо у чернильницы, шарф на вешалке у двери. Маленькие следы присутствия, которые говорили: здесь был человек. Этот человек уехал.

По утрам она просыпалась и несколько секунд лежала — слушала дом.

Его шагов не было.

Это было первое, что она слышала каждое утро. Отсутствие.

Она злилась на себя за это — тихой внутренней злостью человека, который не любит зависеть и обнаружил зависимость там, где не планировал. Вставала. Шла в конюшню. Седлала Тоше.

Жизнь в усадьбе между тем не стояла.