Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 102 – Виктор Алеветдинов

Сяо-Лань остановилась рядом.

— Здесь холоднее.

Вэй тоже почувствовал. Не кожей — мыслью. Печать удобного союза на груди почти не болела, и это было дурным знаком: она будто прислушивалась к залу, узнавала родственную власть и временно не спорила с хозяевами.

— Это не архив решений, — сказал он. — Это архив отказов.

— Первых?

Вэй посмотрел на центральную табличку: чёрную, древнюю, с трещиной посередине. На ней проступали строки старого императорского указа: «В год Великого Распада, когда семь княжеств истощили казну браками по страсти, а три рода подняли оружие из-за сбежавших невест, император Хань Юэ повелел: браки по личной склонности считать источником нестабильности. Союзы заключать по пользе домов, чистоте родов и согласию старших. Чувства регистрировать только после семейного утверждения».

Сяо-Лань коротко рассмеялась.

— Чувства после утверждения. Как хорошо, что солнцу не надо получать разрешение на рассвет.

Вэй читал дальше. Под указом стояли не подписи чиновников, а отпечатки ладоней: сотни, тысячи — мужские, женские, старческие, детские, чёткие и смазанные, будто руки прикладывали дрожа. Ниже было вырезано: «Мы просим избавить нас от выбора, если выбор разрушит дом». Ещё ниже: «Мы просим хранителя, который заберёт опасные чувства до того, как они станут бедствием».

— Люди сами попросили, — медленно сказал Вэй.

— Не все.

— Нет. Но достаточно много, чтобы просьбу оформили как общественную волю.

Слова вышли слишком ровно. Вэй заметил это и сжал кулак; боль от ногтей в ладони помогла вернуть край. Император запретил браки по любви ради стабильности, семьи получили закон, но закон не сделал людей спокойными. Они всё равно влюблялись, отказывались, сбегали, жалели и спорили, пока кто-то не предложил должность.

— Сват, — сказала Сяо-Лань.

В центре зала вспыхнул круг. Из него поднялась призрачная сцена: площадь древнего Юйланя перед Небесным судом. Люди стояли на коленях с красными лентами в руках, а перед ними — высокий чиновник в белом, ещё с лицом, усталый человек с глазами, которые слишком много видели. Он поднял печать.

— Если вы отдадите мне право забирать опасный выбор, — сказал древний чиновник, — вы перестанете мучиться между сердцем и долгом.

Толпа ответила не единым голосом, а обрывками чужого страха: «Забери раньше, чем я опозорю отца», «раньше, чем дочь убежит», «раньше, чем сын откажется от выгодного союза», «раньше, чем я скажу „нет“».

— Как они могли? — прошептала Сяо-Лань.

Вэй смотрел на призрачные лица: усталость, голод, позор, желание быть хорошими детьми и не стать причиной войны между домами. Люди не думали, что отдают свободу. Они думали, что отдают боль.

— Это печать говорит? — спросила Сяо-Лань.

Он прислушался.

— Я. Но печати нравится моя мысль.

Она взяла его за запястье.

— Тогда держитесь за вторую половину. Свободу не отнимают один раз. Её учатся отдавать маленькими кусками и каждый раз называют это облегчением.

В груди вспыхнуло сопротивление — не гладкое, не разумное, живое.

— Да, — сказал Вэй. — Это уже я.

Вдоль стены загорелся проход, и над ним проявилась надпись: «Дела тех, кто пытался расторгнуть первый договор». Сяо-Лань отпустила его руку.

— Нам туда?

— Да.

— Плохое место?

Вэй посмотрел на каменные створки, за которыми шевелились старые папки.