Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 129 – Виктор Алеветдинов

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я выбираю любить вас без требования ответа, без договора, без права удержать и без формы. Если вы решите уйти, я буду ненавидеть это решение, возможно, составлю неотправленный документ на тридцать страниц, но признаю его вашим.

По лицу Сяо-Лань стало понятно: последняя часть всё-таки была лишней. Зато честной.

— Это самое ужасное признание, которое я слышала, — сказала она хрипло.

Вэй кивнул.

— Я старался не сделать его гладким.

— Получилось.

— Хорошо.

— Невыносимый человек.

— Да.

Сват поднял треснувшую руку.

— Недостаточно. Один выбор не отменяет первый договор.

Сяо-Лань повернулась к нему.

— Сейчас.

Потом снова посмотрела на Вэя, и он впервые увидел, как она не прячется за насмешкой сразу.

Сяо-Лань всегда думала, что любовь нужно расследовать: отбрасывает ли жених тень, пахнет ли признание чужой ци, почему человек говорит «я не злюсь» таким голосом, будто уже мысленно поджёг дом. Настоящая любовь должна выдержать допрос, архивную проверку, вопросы тетушки Ма и хотя бы один визит в Палату сердечных обязательств. Но любовь к Вэй Жэню не давалась расследовать до конца, и это было ужасно.

Он стоял перед ней бледный, злой, смущённый до края нефритового превращения, с треснувшей печатью на груди и лицом человека, который публично признался в любви через перечень её недостатков. За его спиной город приходил в себя, над ними висел Безымянный Сват, а Небесная налоговая система пыталась понять, можно ли начислить сбор на «выбор любить без требования ответа».

Сяо-Лань вдруг не знала, что будет дальше: выживут ли они, простит ли она отца, восстановит ли бюро, сможет ли слышать невысказанное без ожидания подвоха, каким станет Вэй с законом, который нужно менять, а не просто исполнять. Раньше неизвестность казалась ловушкой. Теперь она была дверью — страшной, но своей.

Она шагнула к нему.

— Я боюсь любви, — сказала Сяо-Лань. Голос почти не сорвался. — Не красивой любви из песен и свадебных тостов: там всё обычно заканчивается до второй строфы. Я боюсь настоящей — где человек узнаёт, куда ударить, даже если не хочет; где нельзя заранее проверить исходы; где нет гарантии, что однажды кто-то не уйдёт, не станет удобным и не решит, что так будет лучше.

Внизу Ли Вэньцзюнь поднял голову. Отец стоял у разбитой чаши с чернилами; лицо оставалось спокойным, но в нём появилось напряжение, словно старый голос пытался пробиться через архивную пыль.

— Я боюсь, потому что любовь нельзя расследовать до конца, — продолжила Сяо-Лань. — Нельзя составить список признаков и сказать: теперь безопасно. Нельзя открыть сердце как дело и проверить, кто подделал печать. Даже мой дар слышит невысказанное, но не будущее.

Вэй стоял неподвижно: не помогал, не подсказывал, не решал за неё.

— Вы раздражаете меня, — сказала она.

Цикада тихо сообщила:

— Парное признание достигло симметрии.

— Вы раздражаете меня так сильно, что иногда проще было бы влюбиться в шкаф: он хотя бы скрипит честно и не составляет договоров о лапше. Вы прячетесь за законом, когда вам страшно, поправляете формулировки в моменты, когда любой нормальный человек уже либо целуется, либо убегает, и можете превратить заботу в предписание без печати.

Губы Вэя дрогнули. В груди стало больно и свободно.