Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 28 – Виктор Алеветдинов

— Совместная длинная лапша после заката может трактоваться как бытовое принятие общего будущего.

— Значит, лапша у вас опаснее меча.

— В некоторых делах — да.

Она приписала:

«Лапша допускается, если одна из сторон спасает жизнь, честь, дело, улику, духа, шкаф или настроение второй стороны. Лапша не считается романтической, если хотя бы одна сторона недовольна».

— Настроение не является объектом спасения.

— Вы никогда не видели человека до и после хорошей лапши.

— Дух и шкаф исключаются.

— Как налоги платить — субъект, как лапшу есть — нет, — возмутился Цикада.

Сяо-Лань добавила ещё строку:

«Госпожа Ли Сяо-Лань сохраняет право насмехаться над временным женихом в пределах, не ведущих к утрате им служебной речи».

— Нет, — сказал Вэй.

— Да. Насмешки поддерживают моё здоровье.

— Ваше здоровье не требует ежедневного унижения инспектора.

Вэй посмотрел на неё. Она сидела среди бумаг, старых дел, чайных пятен и красной ленты на запястье так, будто всё это было естественной средой. На щеке — точка туши. Работая, она отодвигала чернильницу правее, чтобы Цикада не дотянулся, и ставила чашку ближе к краю стола, когда говорила резкие вещи, словно заранее освобождала место для удара, которого не наносила.

Он не должен был это замечать.

— Право насмешки ограничить тремя случаями в день.

После короткого спора они сошлись на трёх насмешках и одной внеплановой при чрезвычайной нелепости. Цикада потребовал скрепить соглашение пирожком. Вэй записал формулировку, стараясь не думать, что разрешил Ли Сяо-Лань насмехаться над ним по графику.

— Последний пункт. По завершении семи дней стороны расторгают временную помолвку без претензий, сожалений и романтических последствий.

Лента на его запястье потеплела.

— Она греется, когда вы говорите «без последствий», — сказала Сяо-Лань.

— Магические предметы реагируют на ключевые условия.

— Или на ложь.

— Вы считаете, я лгу?

Она прислушалась к чему-то в комнате. К нему. К себе. К воздуху между ними.

— Нет. Вы не лжёте. Вы составляете договор с будущим так, будто оно подчиняется печатям.

Вэй поставил точку.

— Будущее не подчиняется печатям. Но без печатей становится неразборчивым.

— Иногда в неразборчивом и есть жизнь.

Он не ответил. Красная лента светилась мягким, насмешливым светом, а договор не успокаивал. Он только точнее показывал: некоторые вещи невозможно запретить пунктом.

Тетушка Ма начала урок влюблённости с того, что велела им встать ближе.

Они стояли в задней комнате чайной «Три развода и одно печенье», среди мешков с рисом, искусственных пионов и красной ленты на ширме: «Любовь любит естественность». Сяо-Лань подозревала, что тетушка Ма специально выбрала самую отвратительную надпись.

— На Фестивале вас проверят все, — сказала Ма. — Стражи ворот, свахи, торговцы судьбами, завистливые тётки и дети с сахарными палочками. Дети особенно опасны. Они видят, когда взрослые держатся за руки как два мокрых документа.

— Мы можем ограничиться официальной легендой, — сказал Вэй.

— Официальная легенда годится для окна. Для толпы нужна кожа. Привычка стоять рядом. Понимание, где у второго локоть. Способ смотреть не как на подозреваемого.

Ма ткнула веером в их руки.

— Возьмитесь.

— Договор запрещает незарегистрированные прикосновения, — сказал Вэй.