Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 76 – Виктор Алеветдинов

Вэй молчал. Настоящий Вэй уже потребовал бы протокол и двенадцать уточнений, а сейчас смотрел на знак так, будто составлял с ним переговорную таблицу.

— Симптомы?

— Вежливость сверх обычной, тяга к спокойным компромиссам и внезапная готовность обсуждать приданое таблицами.

Вэй нахмурился.

— Табличное сравнение приданого действительно снижает конфликтность семейных переговоров.

Сяо-Лань резко повернулась к нему. Он замер и медленно закрыл глаза.

— Это был симптом?

— С кисточкой и печатью.

— Я не составлял бюджет, — сказал Вэй.

— Но хотели, — сказала Сяо-Лань.

Он не ответил, и от этого стало совсем плохо.

Ма достала коробочку с чёрной пастой, пахнущей имбирём и угрозой.

— Снять сразу нельзя. Печать не на коже, а в месте выбора. Если резать грубо, можно вырезать не Свата, а то, чем человек ему сопротивляется.

— Тогда как?

— Держать его настоящим: раздражать, спорить, напоминать, где он сам, а где «разумнее». Не давать стать милым.

— С последним у нас обычно проблем нет.

— Я присутствую, — сказал Вэй.

— Вот и хорошо. Присутствуйте неприятнее.

Он хотел ответить, но печать вспыхнула, и Вэй произнёс слишком ровно:

— Возможно, сейчас важнее сосредоточиться на лечении, чем на взаимных уколах.

В комнате стало тихо. Сяо-Лань подошла почти вплотную.

— Вэй Жэнь, если вы ещё раз назовёте мои уколы неважными, я запишу вас в очередь на тёщу усиленного типа.

Его взгляд дрогнул.

— Это непропорциональная мера.

— Возвращается, — шепнул Цикада.

Ма усмехнулась.

— Вот. Держите его за сопротивление. Оно занудное и крепкое. Такое иногда переживает даже брак.

— Мы не в браке, — сказали Вэй и Сяо-Лань одновременно.

Печать на груди Вэя мигнула. Ма намазала чёрную пасту вокруг знака. Печать зашипела, Вэй побледнел, но не издал ни звука. Сяо-Лань хотелось, чтобы он хотя бы обвинил пасту в отсутствии регистрации.

— Больно?

— Терпимо.

— Плохой ответ.

Он посмотрел на неё.

— Очень больно. Паста пахнет незаконным рынком и моральным поражением.

— Почти живой, — сказал Цикада.

Ма закрыла коробочку.

— До завтра это замедлит печать, но не остановит. Сегодня он ещё спорит, завтра начнёт уступать, послезавтра будет говорить такие разумные вещи, что вам захочется ударить его чайником.

— Мне уже часто хочется.

— Берегите это чувство. Оно может спасти ему жизнь.

Вэй осторожно запахнул халат и перечислил оставшиеся угрозы. Ма велела включить в список улик его самого.

Сяо-Лань заметила, как его рука легла на грудь поверх печати: не к боли, а к чужому документу, который уже начали заполнять от его имени.

— Я не дам.

— Чего?

Стать удобным, исчезнуть в вежливости, согласиться на союз, который он не выбрал, отдать Свату ту раздражающую, живую часть себя, которая поправляет запятые и краснеет от тоста.

— Вам обсуждать приданое таблицами.

Вэй смотрел на неё так, будто понял всё, что она не сказала.

— Тогда придётся вам чаще меня раздражать.

— Наконец-то достойная лечебная программа.

Ма поставила перед ними по чашке чая «Фестиваль уже достал».

— Пейте. Печать Свата предпочитает мягкую ложь. Если станет плохо, говорите друг другу что-нибудь честное и неудобное.

— Например?

Ма улыбнулась.

— То, что вы оба старательно не говорите уже несколько глав своей жизни.

Вэй чуть не поперхнулся. Сяо-Лань решила, что это хороший признак.