Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 91 – Виктор Алеветдинов

— Вопрос статуса нематериального сотрудника требует дополнительного изучения.

— Скажите, что я невыносима.

Она была рядом, но словно за тонким стеклом — чистым, разумным, безопасным. На миг это показалось правильным, потом страшным; потом страх тоже начал сглаживаться.

— Вы сложный человек, — сказал он мягко. — Но не невыносимый.

Сяо-Лань побледнела так, как не бледнела даже перед Сватом.

— Верните его, — сказала она не ему. Может быть, воротам. Может быть, Небу. Может быть, себе. — Верните мне его.

Вэй понимал: она страдает. Разумнее сейчас пройти через ворота, выйти из Фестиваля, найти безопасное место, привлечь тетушку Ма и исследовать печать. Следовало успокоить её. Он поднял руку, чтобы положить ей на плечо, но Сяо-Лань отшатнулась.

— Не трогайте меня так.

— Как?

— Бережно, но без вас внутри.

Его рука повисла в воздухе. Печать над воротами написала: «Связь нестабильна. Требуется окончательное подтверждение общего воспоминания или честного основания».

Цикада метался между ними.

— Руководитель, делайте что-нибудь! Оскорбите его! Уроните на него ворота! Объявите, что запятые отменены по всей империи!

Сяо-Лань уже понимала: мелкие уколы не помогут. Перед ней стоял удобный Вэй, и это было страшнее смерти. Мёртвого можно оплакать. Удобный будет ходить рядом, говорить его голосом, помнить их путь, соглашаться с разумным и даже заботиться, но в нём не останется той живой неправильности, которая выбрала её хаос вместо наведённой гармонии.

Потеря началась не через три дня. Сейчас.

— Ворота требуют правду, — сказала она.

Вэй кивнул.

— Да.

— Тогда молчите.

— Это не…

— Молчите, Вэй. Пожалуйста.

Слово ударило по нему сильнее крика. Он замолчал.

Сяо-Лань встала прямо перед ним. Золотые ворота сияли рядом, красные нити Свата приближались, где-то на Фестивале гонг бил тревогу. Цикада завис в воздухе и не решался даже шевелить крыльями.

Сяо-Лань закрыла глаза. Внутри неё звенели цикады: «Не говори», «слишком поздно», «это ловушка», «он уйдёт», «он уже уходит», «если назовёшь — станет больнее». Она слушала собственную ложь и впервые не спорила с ней. Да, она боялась. Да, боль станет сильнее, если сказать правду. Да, Вэй мог уйти не ногами, а вежливостью, печатью, разумностью, чужой формой с его лицом. Именно поэтому молчать уже было хуже.

Она открыла глаза.

— Я не буду говорить, что люблю вас.

Вэй едва заметно моргнул. Печать на его груди вспыхнула, ворота притихли.

— Не потому, что это неправда, — продолжила Сяо-Лань. — А потому что если я скажу это сейчас, Сват, Фестиваль, Небо, налоговая мелочь — кто угодно попытается поставить на это печать. Я не дам им такого удовольствия.

Цикада всхлипнул.

— Формально не признание, эмоционально катастрофа.

— Молчи.

Вэй смотрел слишком спокойно, но где-то под этой гладкостью что-то дрогнуло. Сяо-Лань сделала шаг ближе.

— Я скажу другое. Я боюсь потерять именно вас. Не идеального жениха, не удобного мужчину, который приносит чай и соглашается с Цикадой, не мягкую версию, которая пишет стихи без приложений. Вас.

Она ткнула пальцем ему в грудь — не в печать, рядом.

— Того, кто бесит меня до желания кидаться мебелью. Кто поправляет запятые в разгар катастрофы. Кто стоит рядом у реки и не лезет в мою боль красивыми руками. Кто пишет завещание чувств с должностной шапкой. Кто почти стал журавлём, назвав меня радостью своего дома.