Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 93 – Виктор Алеветдинов

— Слышите меня? Я осталась.

Вэй не открыл глаза. За закрытыми воротами Фестиваля взвыл гонг, и над аркой на миг проявилось пустое лицо Свата — без глаз, без рта, без гнева. Только печать. Потом исчезло.

Сяо-Лань сидела на мокрой мостовой Юйланя, держала Вэй Жэня в руках и понимала: они выбрались из Фестиваля, но Сват уже поставил следующий срок.

Дом можно потерять не только пожаром. Иногда хватает трёх красных лент.

Нефритовое бюро стояло на прежнем месте: кривоватая вывеска, узкая дверь, шкаф за мутным окном, черепица, которую давно следовало починить. Всё было знакомым до боли — и поэтому чужим. Дверь перекрестили ленты Палаты: отстранение, изъятие, временное прекращение деятельности. На центральной значилось: «Помещение опечатано за хранение неучтённых чувств, незаконного архива, подозрительной мебели и нематериального сотрудника повышенной болтливости».

Пальцы Сяо-Лань разжались сами. Нож для конвертов упал на мостовую с маленьким, неприлично будничным звуком: у человека забирали дом, а мир отделался щелчком металла о камень.

За её спиной тетушка Ма поддерживала Вэй Жэня. После Ворот настоящих супругов он ещё не пришёл в себя: дышал ровно, но слишком тихо. Под халатом, под чёрной повязкой, горела печать удобного союза: два штриха красные, третий проступал как дурная мысль.

— Не трогай ленты, — сказала Ма.

— Почему?

— Они кусаются законом.

— Пусть попробуют.

Лента вспыхнула, красная печать раскрылась, и из неё вылетел крошечный бумажный рот.

— Нарушение опечатывания карается штрафом, задержанием, конфискацией и лекцией о доверии к уполномоченным органам.

— Лекция сколько длится?

— До переоценки жизненных приоритетов.

— Тогда точно нельзя.

Она всё равно шагнула ближе. Из окна соседней лавки выглянула госпожа Цян, продавщица старых зонтов; обычно источник сплетен и кислого сочувствия, сейчас — испуганное лицо над подоконником.

— Госпожа Ли, не надо. Они пришли до рассвета: с печатями, списками, талонщиком, чтобы клиенты не спорили без очереди.

— Клиенты?

У лавки с каштанами и на ступенях напротив стояли люди — остатки толпы, которая не знала, куда нести беду после того, как дверь бюро стала государственной стеной. Хэ Жу держала измятый акт сердечного ущерба, старик с письмом умершей жены ждал у закрытой двери. Рядом с бюро стояли два бумажных стража; на их грудях было написано: «Не сочувствовать без лицензии».

Сяо-Лань засмеялась один раз, сухо, и стражи повернули плоские лица.

— Госпожа Ли, вам запрещено выявлять, хранить, толковать и провоцировать непризнанные чувства.

— А дышать можно?

— Дыхание не запрещено без эмоционального воздействия.

— Постараюсь дышать оскорбительно.

— Сяо-Лань, — тихо сказала Ма.

Забота разозлила сильнее предупреждения. За мутным стеклом был виден разгром — ведомственный, оттого больнее. Палата не громила, Палата изымала. Стол стоял пустой, словно из него вынули смысл. Папки исчезли, чайник без носика тоже. Шкаф стоял открытый; на внутренней створке кто-то приклеил бумагу: «Мебель предупреждена о недопустимости самовольного скрипа».

Шкаф скрипнул. Глухо, сдержанно.

Сяо-Лань приложила ладонь к стеклу.

— Я вернусь.

Правый страж поднял ленту.

— Угроза возвращения зафиксирована.