Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 98 – Виктор Алеветдинов

— Это было в официальном тексте? — спросила Сяо-Лань.

— Я настояла.

— И вы не вышли за него?

— Из принципа. Он сказал, что после свадьбы я смогу продолжать чайную, если это не помешает домашним обязанностям.

— Покойся с миром, господин Ло.

— Он жив. Торгует благовониями и считает себя пострадавшим.

Вэй медленно произнёс:

— Брачный договор, не завершившийся браком, должен был быть аннулирован.

— Был. Трижды. Я оспаривала аннулирование, потому что в приложении оставалась единственная вещь, которую стоило сохранить.

Ма расправила контракт. Среди пунктов об имуществе, подарках и запрете вмешиваться в чайные рецепты проступили серые линии: лестницы, коридоры, залы, печати и пустые ячейки. На месте приданого возникла центральная шахта, на месте семейного послушания — переход с подписью «не верить вежливым дверям». В супружеских обязанностях пряталась схема Нижнего архива под Небесным судом.

Цикада №108 назвала бы это лучшим использованием брачного договора за сто лет. Но Цикады нет, бюро опечатано, Вэй исчезает.

Ма заметила её взгляд.

— Вернём болтливую заразу.

— Я не сомневаюсь.

— Сомневаешься. Просто красиво злишься поверх.

Сяо-Лань отвела глаза. Вэй наклонился к карте.

— Откуда она у вас?

Ма перестала улыбаться. В чайной стало тише.

— Я служила ему.

— Свату?

— Тогда он ещё носил другое лицо. Чужое. У таких лица долго не держатся.

— Ты была свахой.

— Хорошей свахой. Это хуже.

Ма села напротив и положила ладонь на старый контракт.

— Я умела видеть, кто с кем будет жить спокойно. Не счастливо — спокойно. Тогда казалось, что это почти одно и то же. Ко мне приходили семьи: матери плакали, отцы кричали, невесты молчали. Я говорила: этот союз выдержит, этот нет; эту девочку лучше не спрашивать, она испугается; этого юношу можно убедить долгом.

Сяо-Лань молчала. Ма смотрела не на неё, а на карту.

— Су уже был архивариусом. Тихий, вежливый. Объяснял, что я не ломаю судьбы, а берегу людей от лишней боли. Верить человеку, который называет твою жестокость зрелостью, очень удобно.

— Почему вы ушли? — спросил Вэй.

— Девочка с веснушками. Семнадцать лет. Перед свадьбой сказала: «Тетушка Ма, если выйду за него, все будут довольны. А если не выйду, впервые узнаю, кто я». Я велела ей выйти.

Сяо-Лань сжала край стола.

— Что с ней стало?

— Она прожила. Родила двоих, управляла домом, делала всё правильно. Через десять лет пришла пить чай и спросила, есть ли напиток для людей, которые не умерли, но всё равно не выжили.

Ма замолчала. Вэй не двигался; на лице проступило усилие почувствовать боль, которую печать сглаживала.

— Тогда я украла карту и сбежала. Договор с Ло был прикрытием: я должна была выйти замуж, исчезнуть из города и жить тихо под присмотром. Вместо этого не вышла, сохранила контракт и открыла чайную, где человек хотя бы может сказать «не хочу», прежде чем снова натворит глупостей.

— Почему не рассказала раньше? — спросила Сяо-Лань.

— Вина любит наряжаться опытом. Я слишком долго думала: если буду помогать по мелочи, баланс однажды сойдётся.

— Не сошёлся?

— Девочка, жизнь — не книга счетов. Это чиновники всё ещё не поняли.

— Поняли некоторые, — сказал Вэй.

В его голосе снова был он: не полностью, но достаточно, чтобы у Сяо-Лань болезненно дёрнулось сердце.