Книга Правило 24 секунд, страница 97 – Юля Артеева

Он смеется, чуть откинув голову, а потом говорит:

— Люблю тебя.

Я дышать перестаю. Это звучит гораздо серьезнее, чем «влюблен», разве нет? Не слишком рано для таких признаний? В противовес смыслу эту фразу Гордей почему-то выдает легко, как будто между прочим. Я растерянно улыбаюсь и отвожу глаза. Может быть, он сказал это в другом значении? Типа, вот ты забавная девчонка, Маша, люблю таких.

Пока я путаюсь в собственных мыслях, Наумов берет меня за руку и тянет за собой. Вливаемся в поток школьников.

Практически сразу я понимаю, что меня обсуждают. Это ощущение преследует тихими шепотками и кривыми взглядами. Я храбрюсь. Вскидываю подбородок повыше. Напускаю на себя безразличный и самоуверенный вид. А сама думаю о том, что моя сила – не только внутри меня. Она еще и в Гордее, который сжимает мою ладонь и мрачно смотрит на всех вокруг. Его потяжелевшая энергетика недвусмысленно сигнализирует о том, что им всем следует сейчас же заткнуться.

А когда заходим на территорию школы и видим на крыльце Ефима и Джипа, я и вовсе начинаю улыбаться. На секунду представляю, что было бы, не расстанься я с Ковалевым. Какое чудовищное унижение переживала бы сейчас в одиночку, будучи в отношениях с таким человеком. Меня передергивает.

Поднимаю руку и машу ребятам. Вдруг вижу, как к ним подходит Сема Аверин, до того сидевший на периллах. Он иногда напоминает мне щенка, который из любопытства может залезть туда, куда не следует. И я внутренне сжимаюсь, ожидая от него вопросов, которые будут мне неприятны.

Но Сема просто улыбается и целует меня в щеку. Потом, будто опомнившись, переводит взгляд на хмурого Гордея, говорит:

— Че-то я не подумал. С Машкой еще можно так здороваться? Или ты мне башку оторвешь?

— Ага, и кину ею «трешку», – хмыкает Наумов и добавляет, – расслабься, Сем, все в порядке.

Пока я принимаю крепкие объятия Фокина, вижу, что Ефим смотрит на брата настороженно. Кивает себе за плечо:

— Там мальчики-зайчики собрались уже. Гордый, помнишь о чем говорили?

— Помню.

— Хорошо будешь себя вести?

— Ты нянька моя, что ли, я не понял? – огрызается мой Наумов, и я снова беру его за руку, чтобы успокоить.

— Я не в восторге от этой роли.

— Не беспокойся. Буду вести себя лучше всех. Я и есть терпение. Пальцем их не трону.

— Трындит, – резюмирует Джип со знанием дела.

— Безбожно, – подтверждает Фим.

Я фыркаю и поднимаю руку, чтобы погладить Гордого по щеке.

Произношу ласково:

— Тише, Бродяга.

— Он плохо кончил, – отзывается мой мальчик с легкой улыбкой.

— Поэтому и надо быть поспокойнее.

Он закатывает глаза преувеличенно сильно:

— Ладно! Только перестаньте со мной разговаривать так, как будто я бешеный пес.

Джип смеется и говорит:

— От лица всех бешеных псов могу сказать, что ты гораздо злее. Мы будем жаловаться в профсоюз.

— Ты хоть знаешь, что это такое?

— Я что, тупой по-твоему?

— А что такое профсоюз? – интересуется Аверин озадаченно.

Пацаны смеются, а я улыбаюсь, глядя на них. Знаю, что смещают фокус внимания специально. Но это работает.

Прищурившись, через бликующие панорамные окна действительно вижу в холле Ковалева с друзьями. И с удивлением понимаю, что я не так опасаюсь услышать их насмешки и грязные намеки, как боюсь того, что Гордей не сможет сдержаться.