Книга Сводница без тормозов, страница 45 – Любовь Перуница

На прощание я остановилась в дверях и обернулась.

— Знаете, — сказала я тихо, больше себе, чем им, — есть такая старая истина: «Любая буря рано или поздно стихает. Но она всегда показывает, какие деревья крепко держатся за землю, а какие были слабы и полны пустоты». Спасибо вам за всё.

Я вышла из кабинета, оставив за спиной свою прежнюю жизнь. Мне было невыносимо больно и страшно. Но я сделала единственное правильное из возможных решений — взяла вину на себя, чтобы остановить бурю.

Боль от поступка Жени была такой острой, что мысль о походе в больницу, где мы могли столкнуться, казалась невыносимой пыткой. Я игнорировала тихие укоры совести о том, что не посещаю Людмилу Петровну, как обещала. Заглушала их работой над каналом и попытками не думать вовсе. Каждый день я проверяла телефон с опаской — вдруг я пропустила сообщение от матери Жени? Но там была лишь тишина.

И тогда написал Дима. Сухо, по-деловому, но без церемоний:

«Ариш, твоя кровь идеально подходит. Пора бы сдавать, если не передумала».

Простое предложение, а будто ножом по живому. Передумать? Нет. Я не передумала. Потому что Людмила Петровна ни в чём не виновата. Она не отвечала за то, что её сын оказался… тем, кем оказался. Её болезнь была реальной. Моя боль — нет.

Я поехала в больницу, выбрав время, когда его там с наибольшей вероятностью не могло быть. Сердце бешено колотилось в груди, пока я шла по знакомому коридору, каждый шаг сопровождался с эхом моего страха — вдруг он появится?

Дима ждал меня в процедурном кабинете для доноров. Его взгляд, обычно такой насмешливый и колючий, сегодня был просто профессиональным и чуть усталым.

— Готова? — спросил он коротко.

— Да, — кивнула я, с трудом разжимая зубы.

Во время донации я смотрела, как по тонкой трубке из вены течёт алая, живая кровь, наполняет пакет. Наблюдала за этим действием почти отрешенно. Представляла, что вместе с этой кровью из меня уходит и боль, и горечь, и отравляющая душу обида. Вид всего действия придавал странное успокоение. Он забрал у меня всё: доверие, любовь, покой. Но это он забрать не мог. Это я отдавала сама. Добровольно. Это было что-то простое, настоящее. Конкретная помощь, в которой не было обмана.

Процедура прошла быстро.

— Спасибо, — сказал Дима, аккуратно извлекая иглу и прикладывая марлевый тампон. — Выручила.

— Дима, пожалуйста… — я посмотрела на него, умоляя. — Никому не говори. Ни ей, ни… ни ему. Я не хочу, чтобы он был мне чем-то обязан. Это… это врачебная тайна, да?

Он внимательно посмотрел на меня со свойственным только ему прищуром, и в его глазах мелькнуло понимание и подозрение. Он что-то знал или догадывался.

— Конечно, — кивнул он. — Врачебная тайна.

Потом он взглянул на меня пристальнее, заметив, как я побледнела.

— Ты как? Выглядишь неважно. Посиди, не спеши вставать.

Мир поплыл перед глазами, в ушах зазвенело. Я едва не пошатнулась, но он ловко поддержал меня.

— Голова кружится? Так, сиди. Сейчас чаю принесу.

Он вернулся со стаканом сладкого чая и галетным печеньем.

— Пей маленькими глотками. И ешь. Самочувствие после донации — не шутка. Посиди, отойди. Я тебя потом до дома провожу. — Этот тон не терпел никаких возражений.

Я послушно пила, чувствуя, как тепло и сахар постепенно прогоняют слабость и тошноту. Мы молчали. Эта тишина была не неловкой, а скорее сочувственной.