Книга Яйца всмятку, страница 146 – Мари Соль

Она продолжает общение с дочерью. Хотя та не слышит её. А, может быть, слышит? Кто знает.

— Ты прости меня, доченька, — всхлип, — Прости, если сможешь? Я так виновата! Не ты виновата, а я.

Я кусаю губу. Лиля всё время, наделает глупостей, а потом винит себя на чём свет.

— Это я виновата, что папа ушёл! — произносит и плачет.

Я закрываю глаза, и мой слух обостряется…

— Ты забудь о том, что я говорила тебе, слышишь? Я не со зла! Я не всерьёз! Солнышко моё…, — снова всхлип, — Я просто злилась.

«И что же она говорила ей?», — думаю я. И ответ звучит следом…

— То, что ты виновата, это не правда. Я! Слышишь? Только я виновата. И все мои упрёки забудь, слышишь?

Мои зубы скрежещут. Так вот оно что? Она обвиняла нашу дочь в том, что я ушёл от неё? От Лили, не от Агаты. Я от Лили ушёл! А она…

— Не повезло тебе с матерью, котик, — продолжает она, — Вот такая досталась. Не зря говорят, что родителей не выбирают. Я бы и рада другой быть… И папа ушёл потому, что не выдержал больше со мной. Я его понимаю, Агат! И ты пойми. Ну, кто станет жить с твоей матерью? Ты вон, даже не можешь.

Далее следует всхлип. Лиля громко сморкается. Голос её гундосый. Видно, плачет давно…

— А знаешь, что? Ты когда очнёшься, ты езжай жить к отцу, хорошо? Вам вдвоём будет лучше. А я… Я одна поживу. Поделом мне! Сама виновата. Меня, может быть, вообще нужно изолировать от общества? Жаль, у меня аллергии нет! А то бы я тоже…

Она снова плачет. Потом говорит, успокоившись:

— Ты же очнёшься, малыш? Откроешь глазки. Мне больше ничего в этой жизни не нужно. Я клянусь, я смирюсь с тем, что папа ушёл! Я тебе разрешу всё, что хочешь. И пускай он живёт с другой тётенькой…, — снова всхлип, — Ты прости меня, дочь.

Заглянув в дверную щель, я вижу, как Лиля сидит у постели на стульчике. Держит Агаткину руку и смотрит на дочку. Словно боится пропустить тот момент, когда Агата, услышав, откроет глаза.

Я вхожу. Лиля тут же вся подбирается. Вытирает мокрые глаза платочком.

— Ну, что? Как тут? — бросаю.

— Нормально, пищит, — отвечает, имея ввиду аппарат.

Я киваю:

— Есть хочешь?

Она пожимает плечами:

— Не знаю.

— Там, — бросаю взгляд за спину, — Есть лендинговые аппараты.

— Это что? — хмурится Лиля.

— Ну, там всякие снеки, батончики…, — отвечаю, не успев подумать.

Она снова заходится плачем.

— Ну, Лиль! Перестань, — подхожу и беру её за плечи, — Ты так рыдаешь, как будто наша дочь при смерти.

— А что, разве нет? — поднимает глаза.

— Ну, я бы предпочёл думать, что это просто кризис, — формулирую я, глядя на Агатку.

— Умеешь ты утешить, — отвечает Лиля и даже слегка улыбается.

— Ну, так что? Поедим? — уточняю.

Она снова касается дочкиной ручки, безжизненной, хрупкой…

— Ты предлагаешь оставить её?

— Тебе нужно отвлечься, — беру Лилю за руку.

Она противится:

— Нет!

— Ну, хорошо, — соглашаюсь, — Я принесу сюда. Что тебе взять?

Она неотрывно следит за динамикой пульса на мониторе:

— Всё, что угодно, но только не арахисовый батончик.

Я усмехаюсь:

— Я рад, что ты можешь шутить, — и отпускаю её, чтобы выйти.

— Валер, — окликает она, когда я у двери.

Я оборачиваюсь:

— А?

Лиля медлит:

— А я записалась к эндокринологу. Ну, просто так… чтобы ты знал.

Я задумавшись, киваю:

— Молодец. Правильно сделала.

— Решила, — пожимает Лиля плечами, — Пускай проверит. А вдруг у меня и правда, какие-то сбои.