Книга Ты не опоздал, страница 68 – Дарья Волкова

А потом, ничего не достав, садится за стол, берет меня за руку.

— Арин, что у тебя случилось?

У тебя. Какая точная формулировка. Хотя мне казалось, что случилось все-таки у нас. Повожу плечами. Зябко.

Богдан сильнее сжимает мою руку.

— Арина?.. Не молчи. Ответь мне.

Богдан прав. Если уж он приехал, то молчать не имеет смысла.

— Я… — прокашливаюсь. Надо было хотя бы чайник включить, заварить чай. Который ни хрена не работает. — Я только вчера из больницы.

Наконец, поднимаю на Богдана взгляд. Пальцы, которые держат мою руку, вздрагивают. Во взгляде… Недоумение. Удивление. Тревога.

— Что случилось? Почему?

Я не знаю, как сказать. Не знаю! Но это если объяснять. Если вдаваться в эмоции. А можно же просто… Изложить только факты. Пока.

— Я… — еще раз прокашливаюсь. — Я… была беременна.

Теперь я не могу не смотреть на его лицо. Наши руки по-прежнему вместе. А его лицо — сейчас как раскрытая книга. На нем доминирует сильнейшее удивление. Непонимание. А потом оно закрывается, брови сходятся.

— Была?

Это короткое слово мгновенно уничтожает мое «только факты». И я отворачиваюсь, смотрю в балконную дверь.

— У нас с тобой мог быть ребенок, Богдан.

И тишина. Мой взгляд в балконную дверь. И наши руки на столе.

— Ты… — теперь прокашливается Богдан. — Ты сделала аборт, Арина?

Мне становится жутко от его тихого голоса. А еще он будто веревочкой тянет меня, так, что я снова поворачиваюсь, и снова смотрю в глаза.

А они у Богдана… Я таких никогда не видела — ни у него, ни вообще. Злые. Яростные.

Это все для меня? Мне адресовано? Ты… Да кто ты такой, чтобы так на меня смотреть?!

— Да! — голос срывает на крик. — Да! Именно! Аборт! У меня в выписке из больницы так и написано — трубный аборт!

— Какие трубы? — он тоже повышает голос. — При чем тут трубы?!

Я выдираю руку из его пальцев, вскакиваю. Видеть его не могу. Я правильно не хотела его видеть! Убирайся к черту, Богдан Тамбовский! К дьяволу! В вечную мерзлоту! К мамонтам!

— Потому что у меня внематочная беременность была! Знаешь, что это такое?! — Богдан тоже встает. И мотает головой. — Да куда уж тебе! Тебе это зачем?! Ты просто потрахался без презерватива и свалил в закат. А остальное — не твоя проблема!

— Арина!

— Не ори на меня! — я чувствую, как по щекам течет. Он протягивает руку, но я отшатываюсь, вжимаюсь в стену. Не могу его видеть, просто не могу!

Выдыхает шумно.

— Объясни. Пожалуйста.

Некрасиво и громко шмыгаю, зло размазываю слезы.

— Вот тебе ликбез по женской физиологии, Тамбовский. Слушай. Авось еще пригодится — если ты так разбрасываешь генным материалом. Твои живчики добрались до моей яйцеклетки и обрюхатили ее! И она поползла по трубе в сторону матки. Слова эти тебе знакомы? — он ошарашено кивает. — Так вот — не доползла! Осталась в трубе, а так быть не должно. Это патология. Это косяк организма — не знаю, чьего, моего, наверное, — снова смахиваю слезы. — И мне это все… убрали. А иначе — разрыв трубы, кровотечение. Фенита ля комедия! — срываюсь на крик. Выдыхаю. — Для меня, конечно. Тебе-то что…

Силы вдруг кончаются. И у меня не остается их на то, чтобы сопротивляться Богдану, когда он тянет меня на себя. Заставляет отлипнуть от стены, обнимает. И выдыхает куда-то в макушку.

— Бедная ты моя…

Меня снова накрывает. Две истерики за неделю — это прям рекорд для меня. Но тут мне никто не предлагает укольчик. А есть только теплые руки, которые обнимают, плечи, за которые я цепляюсь, грудь, в которую я рыдаю.