Книга Сын, о котором ты не знал, страница 62 – Ева Шах

Я молчала.

Слишком долго.

Потом всё-таки кивнула.

Он протянул руки неуверенно. Не так, как мужчины обычно берут чужих младенцев — с опаской, неловко, как коробку с чем-то хрупким. Нет. В его движении была странная природная точность. Как будто тело само знало.

Когда Мирон оказался у него на руках, плач оборвался не сразу, но быстро стих.

Сын смотрел на него мутными, ещё мокрыми глазами.

Артём — на сына.

И я увидела то, чего боялась больше всего:

между ними уже было что-то.

Что-то мгновенное.

Плотное.

Неоспоримое.

Кровь тянется к крови быстрее любых решений.

— Он… — голос у Артёма сорвался. Он сглотнул и попробовал снова: — Он тёплый.

Я чуть не рассмеялась и не разрыдалась одновременно.

Глупейшая фраза на свете.

И самая страшная.

Потому что она была о том, что никакие месяцы разлуки не отменяют простого факта: его сын у него на руках.

— Мирон? — спросил он, не отрывая взгляда от ребёнка.

Я кивнула.

— Почему это имя?

— Просто знала, что так будет.

Он тихо провёл пальцем по щеке сына.

Мирон нахмурился — так же, как хмурится он сам, — и я увидела, как Артём почти болезненно выдыхает.

— Он на меня похож.

Не вопрос.

И не похвала.

Приговор.

— Да, — сказала я.

Артём поднял на меня глаза.

И в них уже не было только злости.

Там была обида, такой силы, что я едва не отступила.

— Ты смотрела на него каждый день. И молчала.

Я почувствовала, как наворачиваются слёзы.

— Да.

Он закрыл глаза.

На секунду.

Крепче прижал Мирона к груди.

И вот в этот момент я поняла: назад уже точно ничего не будет.

Ни покоя.

Ни тишины.

Ни моей полной власти над жизнью сына.

Потому что отец уже вошёл в комнату.

И, как бы мне ни было страшно, это уже нельзя было отменить.

Он не ушёл сразу.

Хотя, наверное, должен был.

Взял сына на руки. Вернул. Сказал “увидимся”. И ушёл бы, оставив меня переваривать новую реальность. Но нет. Артём сел в кресло у окна и смотрел, как я кормлю Мирона.

Да, именно так.

Смотрел.

И в этом не было ни капли пошлости, хотя грудь у меня была оголена, блузка расстёгнута, сын жадно сопел, уцепившись крошечным ртом. Нет. Он смотрел как мужчина, которого только что раздавило собственным счастьем и болью.

Я чувствовала этот взгляд кожей.

Слишком хорошо.

Слишком сильно.

Слишком по-прежнему.

— Давно он на грудном? — спросил он негромко.

Вопрос был такой бытовой, что я не сразу нашлась.

— С рождения.

— Хорошо ест?

— Да.

— Колики мучают?

Я вскинула на него глаза.

— Ты серьёзно сейчас спрашиваешь про колики?

Он выдержал мой взгляд.

— Я серьёзно сейчас пытаюсь понять, что пропустил в жизни своего сына.

Горло сжало так, что стало трудно дышать.

Он не обвинял.

Не кричал.

Но каждая такая спокойная фраза била сильнее скандала.

— Вечерами сильнее, — сказала я, устав воевать даже в мелочах. — Иногда по два часа плачет.

Артём кивнул.

— А что помогает?

— Носить столбиком. Тёплая пелёнка. Иногда белый шум. Иногда ничего.

Он смотрел на сына.

Потом тихо спросил:

— Ты одна всё это тянула?

И мне вдруг захотелось швырнуть в него всеми бессонными ночами, трещинами на сосках, болящей спиной, страхом перед температурой младенца, дрожащими руками над первой сыпью и тем ужасом, когда ребёнок плачет, а ты уже сама вот-вот завоешь рядом.

— А как ты думаешь?

Он опустил голову.

Пальцы медленно сжались на подлокотнике кресла.